Читаем без скачивания Зеленый храм - Эрве Базен

В этом случае остается ходьба ради ходьбы, но вскоре начинаешь замечать, что ноги — пособники глазу: разочаровываются одни — устают другие. Идешь уже не так далеко. Быстрее возвращаешься домой, если только не придумаешь что-нибудь интересное. Тут мы становимся хитрецами и затеваем игру, в которой один спрашивает другого: «А что это за лист? Вяз это или граб?» Дебютант всегда ошибается. Но не мы: лист вяза с не такими, как у другого дерева, разветвленными прожилками, слегка ассиметричен у основания. Что касается «а что это за зерно?», только некоторые виды остаются загадкой. Можете мне поверить, одна сойка имеет дюжину видов, и самое затруднительное ответить на вопрос: «Что это за перо?»

На обратном пути я поддел какое-то перышко ногой и показал его Клер, три раза щелкнув языком (=?). Она подобрала его, тщательно рассмотрела с той и другой стороны: четыре белых полоски и четыре черных, одинаковые по длине и чередующиеся между собой. Она раздумывала.

— Пюпюпюпю, — тихонько произнес я. — Любит возиться в навозе и вышелушивать улиток.

— А, ты прав! Это перья удода.

И это присоединится к букету, стоящему в вазе без воды, там уже есть сверкающий серп петушиного пера, ястребиные перья, длинные перья фазана и неоспоримой красоты перо филина, пытающегося Нас уверить, что он так его теряет, для вида, и способен пережить глупую ненависть, которую внушает все ухающее.

Не мало ли это — перо? Когда мы проходили в ста метрах от просек, там, куда начинает проникать свет равнины, я еще раз остановился. Там мне попался огромный пахучий крапчатый болиголов, destroyng angel зовут его англичане, вонючий мухомор с белой шляпкой, с белой перчаточкой на белой ножке, — смертельно опасный. Он был изгрызен сбоку, вероятно, кроликом, не чувствительным к яду, как и все его собратья, жесткий желудок которого, провернутый через мясорубку и проглоченный наспех, долго был единственным известным противоядием.

— Привет, неряха! — говорит Клер.

Разрушить его — значит распылить его споры. Впрочем, волокнистая грибница у него питается перегноем и потом снова превращается в перегной. Клер, с ее логикой ребенка, сказала мне недавно: «Яд змеи нужен ей, чтобы защищаться. Но яд гриба… Для чего? Вот бессмысленное преступление». А папа ответствовал: «Это случайно, моя милая! Природа никогда не убивает. Сок мухомора для него — жизнь. Только так уж получилось, что, как и мышьяк, для нас он смертелен».

Я все-таки наклонился. Тот, кто меня заменил, никогда не приносит никаких предметов на уроки, и я взял гриб, чтобы показать его Леонару.

Мы встретили его возле нашего дома: он ждал нас и беспокоился, как бы мы не пренебрегли им. Хотя я ничего ему не должен, если не считать обязанностей, добровольно на себя возложенных, совесть моя неспокойна. Леонар — сын от первого брака вдовы Леру, — она была мясничиха, вышедшая замуж вторым браком за мясника Гийона, который тоже овдовел и, женившись второй раз, сделал жене двух дочерей. Ни отчим Леонара, ни его мачеха, ни его «золовки», как он их называет, не имеют ни капли общей с ним крови и забыли о его праве на жилье, где они расположились, и на ложку супу; права тем более раздражающие, что Леонару уже одиннадцать, он несовершеннолетний наследник своей матери, истинный владелец мясной лавки, как и дома, и мог бы через семь лет, если б захотел, выставить всю прекрасную семейку за дверь. С тех пор как я начал им заниматься, — а это случилось недавно, — одни нашептывают, что меня интересует эта сторона вопроса; иные считают, что тут дело в другом, а именно в том, что у меня нет учеников и внуков и я не могу не встречаться с Леонаром. Все всегда правы лишь наполовину.

— Я приготовлю ему, как всегда, шоколаду, — сказала Клер.

Ему приготовили шоколад, он его выпил, перед тем как открыть тетрадь: это ритуал. Но когда он стал уже бледнеть от усилий, — а ему предстояло перевести утвердительное предложение в отрицательное, а потом вопросительное, — зазвонил телефон. Я очутился нос к носу с моей дочерью.

— Алло, Клер, отшельника кое-как починили, но это еще что!..

Лансело проворчал что-то в трубку — голос забивал какой-то фон, а потом громко сказал:

— Я смог присутствовать на утреннем обходе… Настоящий конгресс белых халатов! Вся больница собралась там, надеясь на его сумеречное состояние: в полубессознании он мог выдать себя. Как только он моргнул ресницами, над ним склонился врач-стажер и стал нашептывать ему в ухо: «Скажите мне ваше имя, скажите мне ваше имя…» Результат великолепный! Бородач открыл глаза, посмотрел на собрание и прошептал: «Какой номер у моей кровати?» Врач, к которому был обращен вопрос, пробормотал: «Тридцатый!» И, ставший серьезным, как папа римский, раненый закрыл глаза и прошептал: «Так зовите меня номер тридцать». Не надо тебе говорить…

Одна, а может, две фразы потонули в звуках «Торговца рыбой» Беше, затем последовал треск, потом — голос Энрико Масиаса. «Да заткни ты его!» — прорычал Лансело манипулятору ручек транзистора, вероятно, сыну, будущему маньяку транзисторных передач. И продолжал:

— Нет нужды тебе говорить, что номер тридцать стал притчей во языцех Святой Урсулы. Всякая девочка норовит пролезть в хирургическое отделение. Придет, взглянет искоса, выскажет свой прогноз коллегам. Выдержит? Не выдержит. Эти дамы окрестили его Мютикс, вроде как Астерикс. Они все хотели бы проникнуть в тайну. Но какое разочарование ожидало б их, если бы это удалось!

— А что, — говорит Клер, — он совсем не раскрывает рта?

— Да нет, почему? Он, конечно, не произносит речей, он изъясняется очень медленно, словно слушает себя. Он говорит, он просит пить, он беспокоится о своей ноге. Отказывается только назвать имя. Тут он умолкает. Словно священник, хранящий тайну исповеди. Хотелось бы мне взглянуть, что пишет пресса…

Пресса об этом случае не обмолвилась ни словом, и удовольствовалась лишь комментарием об избрании Эдвигос Авис, кандидата от соцпартии, и сообщением о получении независимости островов Тивалю (я был раздражен, что не знаю о них ничего, и мне потребовался час, чтобы найти их внизу островов Жильбер в Тихом океане: 8 градусов южной широты 175 градусов восточной долготы). Но киоскер сказал мне доверительно, во вторник утром протягивая региональные газеты, что их продается сейчас в Лагрэри вдвое больше.

«Ла Вуа де л'Уэст» (а «Л'Эклерер» только перепевает его) повторила заглавие статьи госпожи Пе «Хороший или плохой дикарь» и посвятила этому делу полколонки, напечатав и фотографию, сделанную в Святой Урсуле. Крупным планом показывали раненую ногу — монумент из ваты и бинтов. И более мелко — лицо Христа в обрамлении длинных волос и бороды, на котором Клер нашла «отпечаток мягкой иронии». Что касается текста, то это была ученическая работа, решительно оправдывающая невинную буколику, статья о человеке, живущем жареной рыбой, играющем на флейте и идущем по воде с благословения Руссо и Зеленого храма. Это было слишком; я пожал плечами и заглянул в «Л'Уэст репюбликэн», который часто высказывает противоположное мнение. И впрямь, его статья, довольно длинная, но помещенная на третьей странице, была серьезна, документирована, враждебна. Никаких фотографий. Никаких разглагольствований. Факты, собранные в тридцать строк, озаглавленные: «Жертва, вызывающая беспокойство». Говорилось о том, что выздоровление больного — дело решенное, что прутья на кровати могут вполне стать прутьями на окошке камеры. Отмечалось, что, если сами по себе браконьерство и бродяжничество — мелкие проступки, они наводили на мысль о более тяжких преступлениях. Простой телефонный звонок помог выяснить происхождение комбинезона, он был куплен тремя месяцами раньше в Эн, то есть более чем в четырехстах километрах от Лагрэри. Из этого могло следовать, что незнакомец любил кочевать в одиночку, это началось давно, о чем свидетельствовала его атлетическая худоба, состояние его ног с огрубевшими, почти ороговевшими подошвами. Во всяком случае, если речь не шла о беглом преступнике, воре, дуэлянте, или о подозреваемом в недобром иностранце, или о неудачнике, желающем, чтобы о нем заговорили, или, возможно, об умалишенном, лучше было бы не доверяться версии о «Возвращении на лоно природы», тем более что сам «гвоздь программы» ничего не требовал и ограничивался, отвечая на каждый затруднительный вопрос, одной фразой: «Мне нечего сказать».

На этот раз Клер пожала плечами, прежде чем вырезать нужные статьи.

Впрочем, на нас обоих это произвело одинаковое действие… Ну что сказать? Петух с колокольни, пересаженный на громоотвод, полагает, что его подняли на большую высоту. В среду, отправляясь в мэрию, где состоялось закрытое заседание комиссии, я несколько раз повстречал на сотне метрах Рю-Гранд обитателей Лагрэри, которые шли с вызывающим видом, чего не было накануне.