дружеский круг Евгения. Шпион III отделения, снаряженный наблюдать за похоронами, доносил по начальству: «Его гроб провожали Батенков, Матвей Муравьев и многие свежие его московские друзья: видно, число завербованных было уже довольно значительно, потому что для них было заказано 50 фотографий покойного. Кажется, полиция понятия не имеет об этой новой закваске. Увидим через пять лет, что из нее выйдет».{50} Поминки были устроены у Никулина, на них, естественно, присутствовал весь его кружок. Перепуганным блюстителям порядка уже мерещился новый заговор, притом заговор, инспирированный декабристами. Молодые люди, друзья Евгения, действительно приступили к конспиративной деятельности, но она была связана прежде всего с их участием в вольной русской печати.
В 1858 г. вся эта молодежь группируется вокруг нового московского журнала «Библиографические записки», созданного по инициативе Афанасьева и Полуденского. Активное участие в редакционных делах принимали Евгений Якушкин и Петр Ефремов. Официально журнал числился за Н. М. Щепкиным, так как Афанасьев и Полуденский как служащие в архиве Министерства иностранных дел не имели права заниматься издательской деятельностью. В 1861 г. редактором журнала стал В. И. Касаткин (тоже негласно). На страницах «Библиографических записок» было опубликовано большое количество статей и материалов по истории русской литературы и общественной мысли, в том числе множество ранее находившихся под запретом. Особенно выделяются пушкинские материалы. За три года существования журнала в нем было помещено несколько десятков статей и публикаций, относящихся к Пушкину. На его страницах увидели свет и два первых в России библиографических указателя, посвященных великому поэту, — «Что писано о Пушкине» и «Переводы сочинений Пушкина» Г. Н. Геннади.
Журнал уделял большое внимание литературе и общественной жизни XVIII в., в особенности деятельности Новикова, Радищева и Фонвизина. Насколько это было возможно в условиях того времени, сотрудники журнала пытались публиковать материалы о политической истории XIX в. «Даже самый общий обзор, — пишет Н. Я. Эйдельман, — открывает большое сходство тем и материалов (декабристы, Пушкин, Радищев) у подцензурных «Библиографических записок», а также бесцензурных «Полярной звезды» и «Исторических сборников Вольной русской типографии». Это сходство интересно и потому, что теми же авторами и издателями «Библиографических записок» многие очень ценные документы пересылались в Лондон, когда становилось ясно, что их не напечатать в Москве и Петербурге».{51} Переписка членов редакции журнала изобилует сведениями о запрещениях целых пластов материалов, предназначенных для «Библиографических записок». Н. Я. Эйдельман в своей книге о тайных корреспондентах «Полярной звезды» приводит отрывки из писем В. И. Касаткина к В. П. Гаевскому и Е. И. Якушкину о цензурных гонениях на «Библиографические записки». Сведения эти относятся ко времени редакторства Касаткина, т. е. к 1861 г. Но в архивах сохранились и более ранние документы, проливающие свет на эту сторону существования журнала. Особенно выразительно письмо А. Н. Афанасьева (в пору его редакторства) к петербургскому ученому П. П. Пекарскому, также испытавшему давление цензуры при публикации трудов, посвященных науке и литературе петровского времени. «Вы жалуетесь на цензурные шалости, — пишет Афанасьев в сентябре 1858 г., — у нас эта богомольная дура делает выходки почище. Крузе взял отпуск на месяц, и теперь дали нашим журналам нового цензора, некоего Капниста, который, если бы можно, кажется, запретил бы «Ябеду» своего однофамильца: такое дрянцо, что не уступит Безсомыкину, Фрейгангу и прочей братии, подвизающейся на славном поприще литературной полиции. Этот квартальный московской журналистики похерил у пас почти целый нумер, и вот причины невыхода «Записок» к сроку. А какая была набрана статья! Вы просто облизали бы себе пальчики и раза два, три причмокнули: так сладко! Это преинтересное послание Невзорова, касающееся его собственной биографии, Дружеского общества и масонства в Москве. Материал, еще никому неведомый».{52}
Если в относительно благоприятное время столь свирепо преследовались новиковские материалы, то можно себе представить, каково было положение журнала вообще и сколько искусства, такта, смелости наконец нужно было иметь его руководителям и корреспондентам, чтобы провести сквозь цензурные рогатки материалы по политической истории России. Для посылок «прямо в Лондон, к Искандеру» текстов набиралось достаточно. Но все же первостепенной задачей было пытаться опубликовать их в России: такие публикации имели громадное общественное значение. Только в самом крайнем случае, когда уже надежды не оставалось, материалы с большим, конечно, риском переправлялись для публикации в Вольной типографии Герцена.
Евгений Иванович Якушкин был одним из самых активных поставщиков таких материалов. Он же опубликовал на страницах «Библиографических записок» несколько в высшей степени ответственных и интересных статей и документов. Они посвящены Пушкину, Чаадаеву, декабристам (о них будет подробно рассказано в соответствующих главах), переписке его бабушки Н. Н. Шереметевой с Гоголем, Языковым, Жуковским. Там же опубликована его статья о новиковском журнале «Повествователь древностей российских», явившаяся одним из звеньев в цепи новиковских материалов, напечатанных в «Библиографических записках». На страницах журнала был также воспроизведен знаменитый портрет Новикова работы Боровиковского. Портрет в свое время был подарен дочерью Новикова Н. П. Руничу, а затем приобретен Е. И. Якушкиным, который заказал с пего гравюру в Лейпциге. Она и была помещена в «Библиографических записках». Впоследствии право на воспроизведение этого портрета было передано Якушкиным П. А. Ефремову, переиздавшему с ним в 1867 г. «Опыт исторического словаря о российских писателях» Н. И. Новикова.
В эти годы Евгений Иванович Якушкин становится активным корреспондентом вольной русской печати. Разысканиями IT. Я. Эйдельмана установлена его роль в появлении на страницах герценовских изданий целого ряда ответственнейших материалов, посвященных прежде всего декабристам. Несколько очень важных документов, переданных Якушкиным, вошло в герценовскую пушкиниану.
Насколько можно судить по письмам его друзей, молодой Якушкин «баловался» также и сочинительством. Так, из письма к нему П. А. Ефремова мы узнаем, что тот читал какие-то произведения Евгения Ивановича. Он благодарит друга «за произведение Вашей музы». «Я еще прежде, — пишет он, — имел «драматическое сцепы», оканчивающиеся этим стихотворением, которое всем без исключения весьма нравилось, но я не знал, что это произведение Вашего пера».{53} К сожалению, разыскать эти сочинения не удалось, по всего вероятнее, что Евгений, так же как и его приятель Ефремов, выступал в жанре литературной пародии.
В конце московского периода жизни Якушкина он представляется нам еще молодым, но уже вполне зрелым человеком, со сложившимися убеждениями, научными интересами, идеалами. Стойкий последователь Герцена, его «русского социализма», ставящий интересы парода превыше всего, верный в дружбе, непреклонный во всем, что он считал своим долгом, и вместе с тем веселый, остроумно-насмешливый, даже порою ядовито-остроумный, он был обаятельной личностью в полном смысле этого слова.
Вдова декабриста А. В. Ентальцева, хорошо его знавшая, писала И. И. Пущину (1858 г.): «Евгения я люблю, хоть он мало про кого говорит хорошо. Ну, да это уж можем и сами ценить и понимать людей; это не мешает видеть Евгения веселым и добрым человеком».{54}
