Читаем без скачивания Конь в пальто - Ирина Лукьянова

Утюг я тоже недавно починила сама. Разобрала его, повреждений не обнаружила, собрала опять. Он заработал. Контакт, наверно, отходил. Фен починить не удалось. Разобрать-то я его разобрала, при этом там что-то хрусь и пополам… переключатель мощности расплавлен и воняет. Выбросила в помойку и новый купила.

У Пелевина читала, что чем хреновей на душе, тем дороже покупку надо сделать для компенсации. Купила фен за 498 рублей. Не помогает. Судя по результату, мне хреново эдак тысячи на четыре долларов, как раз мой долг по зарплате с трех последних мест работы.

— Мама, почитай мне про Синюю Бороду, — просит Машка.

— Мам, нарисуй мне эти пестики-цветочки, — ноет Сашка. Как ни старалась я, как ни трепетала восторгом перед лезущими из земли былинками, перед бутончиками и цветочками, так и не научила его любить пестики-тычинки.

— Тогда сам читай про Синюю Бороду, — огрызаюсь я, хватаясь за карандаш. Мне что, мне пестики-тычинки только в удовольствие рисовать.

— «ГДЕ КЛЮЮЮЮЮЧ?» — ревет Сашка страшным голосом, это уже не Синяя Борода, это уже «Королевство кривых зеркал» получается, и Машка в восторге ужаса прячется под одеяло. Я рисую тычинки. Мавра дерет когтями диван. Одна Джесси не находит себе места, урррр, у нее течка, ей хочется гулять, ей хочется мужика, поэтому я беру тяжелую палку и оставляю детей с пестиками-тычинками и Синей Бородой.

Про это

Женихи ее ждут у самого порога. Они сидят у подъезда и ждут ее, чтобы устроить свалку. Я гоняю их палкой, я ненавижу гулять с этой сучкой, с этой течкой, с этой палкой, я ненавижу этих кобелей, ненавижу всех кобелей, и этого хромого далматина, и этого тощего сеттера, и этого миттельщнауцера с трясущейся бородой и огромными яйцами. Как-то странно даже, дураки они, что ли, как можно чего-то хотеть, когда конец ноября, зарплаты не дали, на улице мерзость, грязь, свинство, журналы, блин, один за другим закрываются, главных редакторов снимают, как шапки перед царским поездом… не понимаю, честное слово.

Кстати, про это. Иногда у меня бывает странное желание, не подумайте чего лишнего, просто купить себе женский журнал. Кони-то, как известно, женских журналов не читают, кони разве что «Коммерсант» себе иной раз купят, или «Ведомости», или «Секрет фирмы» для профессионального вдохновения. На худой конец, если начальник наорет, что-нибудь про комнатное цветоводство для успокоения нервов.

И вот я иду, как трясущийся подросток в аптеку за презервативом, в киоск за женским журналом, чтобы не думать про тухлый ноябрь и неприятности на работе. Чтобы почувствовать себя женщиной. Легкой, воздушной, ухоженной, принадлежащей к славному беззаботному миру, где люди делают то, что им хочется, и тратят на губную помаду столько, сколько я в месяц на еду для всех троих, — просто чтобы придать своим губам бриллиантового блеска. И вот я подхожу, тиская в кармане сторублевку и предвкушая блаженную пустоту в голове…

У женского журнала на обложке аршинными буквами: СЕКС! И у другого: СЕКСУАЛЬНЫЙ ГОРОСКОП! И у третьего: КАК СДЕЛАТЬ ВАШ СЕКС РАЗНООБРАЗНЫМ! О чем он думает, пока вас нет! Сто способов отвадить его от вашей подруги! В этом сезоне все должно блестеть! Сорок идей интимных подарков для него!

Чтоб вы провалились, думаю, я и знать не хочу, о чем он думает, пока меня нет. Отвалите от меня с вашими блестками и гороскопами, с вашим новым 2004 годом, какой в баню секс, какой гламур, какая ванна с лепестками роз, конец ноября, минус четыре, гололед и мокрый снег, правый ботинок промокает, у сына двойка в четверти по алгебре, на носу выборы, издания закрываются, половина знакомых каждый день звонит, работы ищет, — вы что, вы охренели, вы в какой стране живете? В берлогу, в спячку, на боковую, не просыпаться до весны…

А ближе к весне женский журнал посоветует валентинки: напомните ему о себе, суньте в карман его делового костюма свои шелковые трусики…

И я гоняю палкой кобелей: и хромого далматина, и бородатого миттельшнауцера, и… ой, мамочки, Джесси, а ну давай отсюда, дура, быстро пошла, это стаффорд без поводка, Джесси, живо, кому говорю, домой, домой, домой! У дверей подъезда, пока я лихорадочно набираю код замерзшими пальцами, они устраивают свалку, поводок запутывается, я падаю, они несутся внутрь, железной рукой я деру за поводок и кидаю Джесси в подъезд, а тигрового стаффорда, замирая от страха, гоню палкой вон на улицу. Перед носом неудачливого жениха захлопывается дверь. Уфф, я оседаю на корточки. Джесси с неуважением смотрит на меня: ханжа, старуха, дуэнья хренова. Скоро сын так начнет смотреть. За стеклом подъездного холла беззвучно разевает рот хозяин стаффорда, похожий на пиранью в экзотариуме.

Они и они

Я живу — и не думаю. Живу — и не прихожу в сознание. В коме живу. У меня есть все рефлексы — глотательный там, моргательный, сочинятельный тексты из фактуры рекламодателя, — условные рефлексы и безусловные, только в сознание я почему-то не прихожу.

Вот пришла к нам Лариса — из хорошего, большого издательского дома, у нее там была белая зарплата и социальный пакет. Она очень расстраивалась, что у нас тут черная зарплата и нет социального пакета, потому что она хотела взять кредит в банке. Не то на квартиру, не то на машину.

Нет, я понимаю: конечно, в принципе кредит можно взять. У меня, правда, белая зарплата была только когда я числилась ассистентом на кафедре истории философии, под нее кредита не дали бы даже в газетном киоске. Можно, конечно, взять кредит — если ты уверен, что завтра не придут раскулачивать твоего работодателя или банкира, и ты сам не сломаешь позвоночник и не потеряешь работу… Может, я не в тех местах работала? Может, я в другом мире живу? Но ведь ходят рядом симпатичные люди, эдакие молодые европейцы, у них такие интересные заботы — в Милан поехать закупиться, приобрести в новую квартиру галогеновые лампы для подвесного потолка, сходить в клуб послушать саксофониста, в тренажерный зал покачаться, ребенка в конный клуб устроить… не пойму, как это у них получается — мы же в одном месте работаем?

Разговаривать с ними интересней, чем с инопланетянами. За эту фокус-группу насмерть бьются все отдела маркетинга и рекламы, для них пишутся газеты и журналы, я сама типа для них пишу. В конце концов, мы в одни школы ходили, в одном году родились, в одном вузе учились и в одном издании работаем. Но не покидает меня ощущение, что мы разных видов. И даже родов. Если кикимора моя в зеленой юбке, скажем, типичный хомо советикус, то эти, получается, хомо постсоветикус… А я кто? А я эквус вульгарис. Лошадь ломовая малозатратная, как я в чьем-то ЖЖ прочитала.

Лариса получает почти в два раза больше меня, хотя мы делаем одинаковую работу. Просто при устройстве на работу я честно сказала, сколько мне платят в моей богадельне, а она так же честно сказала, сколько ей платили в ее издательском доме. Коммерческий директор Рафаил тут же скорректировал предложение, убавив мне двести баксов и добавив ей триста. Честность — худшая политика.

Я люблю слушать Ларису, она гонец из какой-то дальней, иной жизни. У нее два высших образования (второе — управленческое). Она прошла тренинг по лидерству и тренинг по тайм-менеджменту. Когда она видит, как я мечусь угорелой курицей, передвигаясь по жизни зигзагом, она говорит: это все от неорганизованности. Ты неэффективный работник. Ты должна повысить свой КПД и научиться быть эффективной. Я киваю. При этом мы обе одинаково своевременно сдаем в номер равное количество одинаково качественных (или некачественных) материалов примерно одного объема, иногда я даже раньше.

Вчера я обмолвилась, что в парке, где я гуляю с детьми, собираются строить элитный спортивный клуб с подземной парковкой.

— Ну и отлично, будете в спортклуб ходить, — сказала Лариса.

Я скривилась и покачала головой

— Ты по уровню доходов принадлежишь к верхнему слою общества, почему ты политически ведешь себя как маргинал? Тебя радовать должно, что у вас клуб строят. Это старухи пускай митингуют. Твои же дети там смогут заниматься. Что за совковое мышление, честное слово.

Как-то мне красноносая кикимора из «Каракалпакских ведомостей» милей и ближе. Хотя мне и говорить с ней было бы не о чем, и перманент у нее на голове ужасный, и зуб золотой, и юбка в катышках, и зарабатываю я в восемь раз больше. С Ларисой я хотя бы еще могу поддерживать разговор, хотя внутренне ни с чем не соглашаюсь. А кикимора кучум-кумыкская бы на пятой минуте заговорила, как все стало дорого, тут-то бы я и увяла. Я про это совсем не могу. Но я иногда задумываюсь — а о чем мне интересно говорить? И понимаю: ни о чем. И поэтому я молчу.

Вот на чем я все время ловлю себя: кто бы что ни говорил, я внутренне не соглашаюсь. Одним я чужая, потому что сама их среда меня выталкивает: сама москвичка, и зарплата у меня московская, и все вы, журналюги, продажные.