Мысль, что кто-то вдруг войдет в цветочный павильон, помешает их разговору, показалась Берендееву дикой. Павильон, как летающий остров Джонатана Свифта Лапута парил вне пределов Земли. Войти (влететь?) в него могли исключительно ангелы. Вот только Берендеев не знал, интересуются ли они цветами. Ни к селу ни к городу он вспомнил слова милиционера Николая Арзуманова, что многочисленные цветочные павильоны — это гнусные капища, где торгуют наркотиками. «Если бы там торговали одними цветами, вся Москва лежала бы в цветах, как покойник. Хотя, — с неожиданной тоской закончил оперуполномоченный, — она и так без пяти минут покойник. Но хоронить ее будут в общей могиле и без цветов».
Берендеев подумал, что несовершенство столь же неисчерпаемо, как бесконечность или свобода.
— Из чего-то же оно состоит, — продолжил он. — Беда в том, что то, из чего оно состоит, иной раз милее человеку, чем свобода, равенство, братство и счастье всех народов.
— В твоем случае, — улыбнулась Климова, и Берендеев почувствовал зов плоти, — оно состоит из помещения в центр мироздания образа женщины. Добавлю от себя: образа, существующего отдельно от реальной женщины, то есть существующего исключительно в твоем сознании. Все твои чувства, мысли, действия еще, так сказать, во внутриутробном состоянии как бы подвергаются некоему, на манер рентгеновского, облучению со стороны этого ошибочного центра мироздания. В результате они превращаются если не в окончательных уродов, то в изначальных импотентов. Я знаю, почему ты не готов ощущать себя всего лишь свечой. Ты созрел для того, чтобы перестроить, переоборудовать свой центр. Прежде там был образ женщины, и ты не преуспел. Теперь ты хочешь поместить туда…
— Да, — перебил Берендеев, — хочу. Но ведь в этом случае я не представляю для тебя никакой ценности. Зачем ты тратишь на меня свое драгоценное время? Я сознаю, что несовершенен. И единственное, чего я хочу, — усовершенствоваться в своем несовершенстве. Мне не нужны миры. Мне не нужна истина. Мне нужна всего лишь свобода в выборе несовершенств.
— Ты не только не хочешь учиться на ошибках, — с грустью посмотрела на него Климова, — но даже не хочешь понять, где и в чем ты ошибся. Твое дальнейшее земное существование, в сущности, бесперспективно. Ты не сможешь донести свой новый опыт до читателей, потому что он не подлежит художественному обобщению в рамках так называемого литературного произведения. Тебя никто не поймет.
— Наивно надеяться на понимание в стране, где люди практически не берут в руки книги. А если иногда и берут, то не те люди и не те книги. Я давно махнул рукой на славу.
— И протянул руку к металлу, — сказала Климова.
— Металлу? — удивился Берендеев.
— Металлу, — подтвердила Климова. — Но сознание, умноженное на металл, превращается в ржавчину, прежде чем успевает это осознать.
— люди гибнут за металл… — пробормотал Берендеев. — Если ты не возражаешь, я куплю эту розу, — указал на темно-красную, как венозная кровь, завитую, как раковина, на длинном зеленом с шипами стебле. — Люди гибнут всегда, везде и всюду. На том стоит мир. А это, согласись, — ему вдруг стало легко и весело, как если бы все проблемы в жизни сами собой разрешились, а впереди его ожидали одни лишь удачи и радости, — несправедливо, а главное… как-то мелко. Так что какая, в сущности, разница?
— Люди смертны, — согласилась Климова, — но некоторые живут по вашим меркам достаточно долго.
— Долго? Сколько? — насторожился Берендеев.
— Двести лет, — уточнила Климова, отделяя выбранную Берендеевым розу от остальных, заворачивая ее, как в плащ, в целлофан.
Дождь снаружи и не думал прекращаться. Берендеев подумал, что плащ для розы будет весьма кстати.
— Кто же эти люди? — спросил он. — Где они живут?
— Сумасшедшие, — ответила Климова. — Они живут в сумасшедших домах.
— Вот как? — удивился Берендеев. — А я слышал, что их там лечат таким образом, что они не задерживаются на этом свете.
— Если бы их не лечили, они бы жили еще дольше. — упаковав розу, Климова перевязала ее внизу золотистой ленточкой, как надела на нее золотые туфельки.
«И одна из этих сумасшедших — ты, — подумал Берендеев. — Жаль, что тебя не лечат».
— Я, естественно, имею в виду не всех сумасшедших, — продолжила Климова.
«Естественно, — подумал Берендеев, — ни один сумасшедший не согласится с тем, что он сумасшедший».
— Только тех, которые забыли о том, что надо стареть. У них в сознании как бы отключился этот рычажок. А потому, если бы их не кормили таблетками, они могли бы жить вечно. Видишь, как все просто?
— Боюсь, — вздохнул Берендеев, — в моем сознании этот рычажок уже не отключить.
— Я открываю тебе тайну мироздания, — улыбнулась Климова, — твое дело, как ей распорядиться.
— Распорядиться чем? — спросил Берендеев. — Предположением, что сумасшедшие могут жить вечно?
— Если люди в шести поколениях будут изо дня в день внушать себе, что хотят жить вечно, начиная с седьмого поколения они будут жить если и не вечно, то… долго.
— А с девятого у них вырастут крылья? Допускаю, что это так, но здесь и сейчас это совершенно невозможно. Какое мне дело, какими будут люди через… шесть поколений?
— Хорошо, — вновь приблизилась к нему Климова, и Берендеев ощутил уже не зов плоти, а какой-то более сложный, сулящий неизмеримо более острое наслаждение зов. Он вдруг увидел себя (то есть не себя, а бестелесную, очищенную от всего земного, невидимую субстанцию, способную к самым невероятным превращениям и перемещениям, но в то же время определенно бывшую им, Берендеевым) соединяющегося в невообразимом космическом, как во взрыве-рождении сверхновой звезды, оргазме с тем, что было (и одновременно не было, то есть было бесконечно сложнее и совершеннее, чем просто женщина в цветочном павильоне) Климовой. — Я открою тебе еще одну тайну мироздания: конца света не будет. Ты напрасно спешишь. Точнее, тебе некуда спешить.
— Не будет? — тупо переспросил Берендеев. — Никогда?
— Никогда, — подтвердила Климова.
— А как же Библия? — Берендеев притянул к себе Климову, прижался к черной юбке окаменевшим в ширинке членом.
— Библия — священная книга смертных, — задумчиво, но с некоторым не вполне понятным Берендееву недоумением погладила его рукой по ширинке Климова. — Если уподобить человека компьютеру, то это программа, в которую заложен код самоуничтожения. Пока что библейский software — монополист на компьютерном рынке. Но никакая монополия не может быть вечной. Вот тебе третья тайна мироздания: пришла пора менять программу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
