Читаем без скачивания Плач к небесам - Энн Райс

Он кивнул. Он уже думал об этом и, более того, наблюдал за каждой встречной женщиной так долго и сосредоточенно, что рисковал показаться неучтивым.

– Но что вы делаете? – Портниха подошла, чтобы отнять его руки от старой одежды.

Но он вытащил кинжал, и, увидев это, она остановилась.

Засунув ледяной клинок за пазуху, прямо между «грудей», Тонио улыбнулся ей.

Женщина резко повернулась и, взяв из вазы небольшую розу, посмотрела ее на свет, так что стал виден волосатый стебелек, заключенный в стеклянную трубочку. И вставила розу ему за корсаж, рядом с ручкой кинжала, так что видна оказалась лишь розовая головка.

Потом, лаская его пальцы, нанизала на них драгоценные перстни и наконец положила его пальцы на эту маленькую, но ароматную и пышную розу.

– Почувствуйте ее мягкость, – прошептала она. – Вот чем вы должны казаться. – И снова ее шершавые губы коснулись его щек. Увидев, что он улыбнулся, она приложилась и к его губам. – Я просто влюбилась в вас! – сказала она низким грудным голосом и сдержанно улыбнулась, обнажив аккуратные маленькие зубы.

Карета медленно ехала по Виа Венето, то и дело останавливаясь из-за двигавшейся впереди процессии. Ночью шел дождь, и проезжая колея превратилась в грязную канаву. Толпа пешеходов напирала на всхрапывающих и вскидывающих голову нетерпеливых лошадей.

Положив руку в белой перчатке на нижнюю кромку окошка, Тонио не сводил глаз с открытых кофеен и внезапно постучал по крыше кареты. Он тут же почувствовал, как она неловко, со скрипом, сворачивает к обочине.

Беззубый старый лакей спрыгнул на землю, чтобы открыть дверь. Держа в руках шпагу Тонио, как тот и приказал ему, он последовал за своей «госпожой» сквозь толпу, провожавшую красавицу сдержанными, но восхищенными взглядами, до самой двери кофейни, в которую она вошла.

По правую руку от входа, хотя и не у самой стены, облокотившись о стол, сидел Гвидо. Перед ним стоял нетронутый бокал с вином. Глаза у маэстро были наполовину прикрыты. Похоже, он очень устал. Его отяжелевшее лицо выглядело при этом необычайно молодо, как будто изнеможение ослабило его контроль над собой, а разочарование и беспокойство позволили ему принять более естественный для него мальчишеский вид.

Он даже не заметил, что рядом с ним поставили скамейку, и не сразу увидел, как на нее опустилась дама.

Потом вздрогнул и сел прямо. Наверное, первым, что он увидел, был сиреневый шелк. Тонио, невозмутимый, как кукла, восседал среди пышных юбок и безмятежно смотрел на улицу.

Воздух был теплым, ласкающим, и, когда тонкая косынка соскользнула с его грудей, Тонио не стал ее поправлять. На него таращились отовсюду. Работа кофейни была нарушена. Даже мальчик-официант не знал, то ли подойти, то ли поклониться, то ли как-то умудриться сделать и то и другое, и неловко ходил вокруг с подносом в руке. Почувствовав на себе взгляд Гвидо, Тонио медленно наклонил голову и отвернулся. Поэтому когда он снова поднял глаза на учителя, то это был взгляд снизу вверх.

Лицо Гвидо удивило его необычным выражением глаз, необычным изгибом губ. И вдруг внезапная догадка переполнила его блаженством. Гвидо не понял, кто перед ним! Тогда Тонио взял веер, как учила его старуха, и развернул его так, словно открывал этим жестом какую-то прекрасную тайну, а потом, заслонив веером рот, опустил и снова поднял ресницы.

7

Он был так погружен в свои мысли, что едва ли слышал хоть что-нибудь из речей Гвидо, из всей той милой болтовни, свойственной маэстро в те редкие мгновения, когда он бывал чем-то восхищен. Тонио пропускал все это мимо ушей, лишь иногда вежливо кивая в ответ.

Несмотря на стоящий зной, они наняли открытый экипаж и совершили прогулку по городу – прелестная синьора и ее влюбленный спутник, которого она то и дело упрекала в неуемных заигрываниях, но в конце концов милостиво простила. Они обошли под ручку с полдесятка церквей, и дамочка то и дело открывала свой зонтик, томно вздыхая от жары. Они пообедали еще засветло на Виа Кондотти и, совершив обязательную прогулку с одного конца Корсо на другой, вернулись домой.

Но перед этим зашли к той самой портнихе, синьоре Бьянке, и предложили ей поработать у них за кулисами на представлениях оперы Гвидо, которая, как было теперь решено, получит название «Ахиллес на Сиросе» и будет создана по новому либретто популярнейшего Пьетро Метастазио – поэта, стихи которого так мечтал использовать Гвидо.

– Это будет просто идеально для тебя, – говорил маэстро. – Мать Ахиллеса хочет удержать его от Троянской войны. Она посылает его на остров Сирос, переодетым юной девушкой по имени Пирра. Часть оперы ты будешь изображать Пирру. А затем по ходу сюжета вскроется твоя подлинная сущность, и ты предстанешь Ахиллесом в золотых доспехах. Как видишь, ты останешься мужчиной, который играет женщину!

– Да, это здорово! – пробормотал Тонио с улыбкой.

Но он словно витал где-то далеко, лишь время от времени возвращаясь в настоящее, возможно для того, чтобы вновь погрузиться в приятные воспоминания о том, как наслаждался своим маскарадом, ловил восхищенные взгляды мужчин и к тому же испытал смутное мстительное чувство, заслонившее все, что казалось смешным и жалким и в то же время безрассудным и невинно ребяческим. В руках у него была та самая роза, что дала ему портниха. В воде она хорошо сохранилась. Облачась в более удобные рубашку и бриджи, положив ноги на стульчик, стоявший перед ним, Тонио грубо теребил лепестки розы, пытаясь раскрыть ее.

– Как видишь, за тобой все время ухаживали, пытаясь понять, кто ты такой…

– Гвидо, в Сан-Карло сезон уже открывался оперой Сарри, написанной на тот же сюжет. Мы же вместе смотрели ее, – мягко сказал Тонио.

– Это так, но ты ведь не обратил особого внимания на либретто, да? К тому же я существенно меняю ее. А ты должен выкинуть это из головы. Я знаю, что нужно римлянам. Я уже вдоволь этого насмотрелся. Они хотят абсолютного следования оригиналу с самыми осторожными нововведениями. Они хотят ощущения солидности и богатства и того, чтобы все было исполнено без сучка без задоринки.

«А ведь это вызов, – думал Тонио. – Вот что это такое». Быть неузнаваемым под прикрытием маскарадной одежды и смотреть, как они оказываются в дураках, когда бросают на него осторожные взгляды или даже делают ему откровенные приглашения. «Интересно, где тот поворотный пункт, после которого я скорее стал виновником низкого подлога, чем его жертвой? Когда прежнее чувство незащищенности превратилось в ощущение власти?» Этого он сказать не мог.

Прошло уже много времени после обеда, когда Гвидо встал с кресла, стоявшего у окна, чтобы получить доставленное к воротам письмо.

Паоло отправили спать. Тонио дремал с бокалом вина в руке.

– Что это? – сонно спросил он, увидев, что Гвидо тяжело опустился на свое место и отшвырнул скомканный листок в сторону. Лицо маэстро было при этом непроницаемым.

– Руджерио нанял еще двоих кастратов. Они должны появиться одновременно с тобой, – сообщил Гвидо. Он снова встал и застыл, засунув руки в карманы атласного халата. Похоже, он размышлял. – Могло быть и… хуже.

– И кто они?

– Один – Рубино, старый певец, большой мастер, но придерживающийся старого стиля. Римляне раньше его любили. Рубино бояться совершенно не стоит. Но надо молиться, чтобы он не начал терять голос. – Гвидо задумался и словно не замечал присутствия Тонио.

– А другой? – не дождавшись продолжения, спросил Тонио.

– Беттикино, – ответил Гвидо.

– Беттикино! – прошептал Тонио. Этого-то знали все. – Вместе с Беттикино на одной сцене!

– Вспомни! – резко оборвал его Гвидо. – Я сказал тебе, что могло быть и хуже. – Но, похоже, он тут же растерял свою убежденность. Сделал несколько шагов и резко обернулся. – Он холоден. У него такой надменный вид, и ведет он себя будто король, хотя на самом деле вылез из грязи, как и все мы… вернее, как некоторые из нас. – Он с иронией глянул на Тонио. – И у него, несомненно, не голос, а целый оркестр. Говорят, что он дает советы другим певцам, если считает, что это нужно…

– Но он хороший певец, великий певец, – не мог успокоиться Тонио. – Это то, что нужно для оперы, и ты это знаешь…

Гвидо взглянул на него так, словно не находил что ответить. А потом пробормотал:

– У него в Риме полно поклонников.

– Ты не веришь в меня? – улыбнулся Тонио.

– Я верю только в тебя, – вспыхнул Гвидо. – Но там будет два лагеря – его и твой.

– Значит, я должен всех поразить, – сказал Тонио, решительно вскинув голову. – Разве нет?

Гвидо расправил плечи. И, глядя прямо перед собой, направился через всю комнату к письменному столу.

Тонио медленно поднялся с кресла. Тихо ступая, прошел в маленькую комнату, которая служила ему гардеробной, и, присев перед туалетным столиком с разными горшочками и баночками, уставился на сиреневое платье.