Читаем без скачивания Сады диссидентов - Джонатан Литэм

– Пошли, – скомандовал Тоби, и они, пригнувшись, полезли вперед.

Тоби был точь-в-точь как Мирьям – он так же страстно жаждал борьбы. Вот как Серджиус узнавал теперь своих родителей: по сходству кого-нибудь с ними, по непрошеным взглядам. Так и сейчас на него вдруг нахлынули сенсорные воспоминания, и он, словно душа, уже перевоплотившаяся в новое тело, заново окунулся в ужас прошлой жизни, наяву очутился во сне, ощутил, как мигом схлопнулось время. Ведь однажды он уже подходил слишком близко к лошадям – вместе с Мирьям, в центре, в ходе знаменитой оккупации Министерства здравоохранения и социальных услуг, во время марша матерей за бесплатные ясли и детские сады, когда женщины намеренно, чтобы привлечь к себе внимание, тащили детей в самую гущу и давку. Он знал это животное с раздувающимися, будто бездонными ноздрями, с реками пота на выпирающей груди, животное такое чудовищно-огромное, что полицейский в высоких сапогах, сидящий в седле, смотрелся карликом по сравнению с этим великаном. Серджиусу казалось, что выпускать эту дикую звериную стихию на улицы – просто безответственно и что, наверное, Томми с Мирьям, ведя свою безрассудную и упрямую борьбу, будто не замечают, что государственная власть, которая придумывает все эти электрические стулья и водородные бомбы, оставляет право на нигилизм только для себя. Но разве мог тогда Серджиус найти слова, чтобы объяснить все это родителям? А потом у него отняли такую возможность. Нью-Йорк открывался для него как некая зона ожидания, где в сегодняшний день отовсюду просачивались беды из прошлого, где этот остров кишел ликующими неисчислимыми миллионами людей, и все они выступали свидетелями мира, съежившегося до размеров одного страдающего мальчика и одной чудовищной – и, наверное, тоже страдающей – лошади.

Из-за того, что Серджиус находился под опекой пансиона и не очень-то любил покидать его территорию; из-за того, что в его судьбе, в более широком смысле, принимал участие Комитет по стипендиям молитвенного дома на Пятнадцатой улице; из-за того, что он старался никогда не пропускать молитвенных собраний; из-за того, что он сделался кем-то вроде “заместителя” на уроках Мерфи и сам обучал игре на гитаре кучу ребятишек помладше, – по этим-то причинам Серджиус в пятнадцать лет стал объектом для добродушной шутки, которая ходила по всему Пендл-Эйкру: все говорили, что, когда он окончит какой-нибудь квакерский колледж, может быть, Эрлхем, или Хейверфорд, или Суортмор, он вернется сюда и займет место Мерфи. Нельзя сказать, что Мерфи сколько-нибудь явно намекал, будто хочет уйти, хотя, облачившись во власяницу из цитат Фокса, он лишь больше замкнулся и почти не общался с коллегами; возможно, в этой шутке отразилось общее нервозное желание, чтобы Мерфи вместе со своей серьезностью перебрался в какое-то другое место.

Мальчик-квавер и сам не мог понять, как относится к этой шутке.

Однако любое другое поприще казалось ему едва ли не сугубо теоретическим.

Однажды вечером его позвали к телефону-автомату в Вест-Хаусе, и он услышал голос Стеллы Ким. Она сообщила ему, что если он желает увидеть бабушку, быть может, в последний раз, – впрочем, как знать, сколько ей суждено прожить, – то он может навестить Розу в доме престарелых. Вот тогда Серджиус опять сел в поезд и поехал в Нью-Йорк. Только на этот раз он твердо решил, что будет воспринимать его как самый обыкновенный город, а вовсе не как театральную сцену, где разыгрываются драматические эпизоды из безвозвратного прошлого. Он убьет дракона, которого олицетворяла его бабушка, и сам узнает, какую власть она могла иметь (или не иметь) над ним, какую обиду она держит (или не держит) на него.

По той же причине он не воспользовался предложением Стеллы Ким остановиться у нее дома, в новой квартире на Джейн-стрит, сколь бы приятными ни оставались для подростка воспоминания о том, как легкомысленно обошлась когда-то с японским халатом лучшая подруга его мамы. Оставил он без внимания и совет Мерфи воспользоваться старым добрым квакерским гостеприимством и наведаться к старейшинам на Пятнадцатой улице. Вместо этого Серджиус позвонил Тоби Розенгарду.

Тоби встретил Серджиуса на Пенсильванском вокзале и повел к себе, в дом, где прошло его, Тоби, детство. Это было пещерообразное ветшающее здание из бурого песчаника на Западной Восемьдесят второй улице; прихожая была вся заставлена велосипедами Тоби, предназначенными для всех видов езды, – для гонок по трекам, для горных дорог, для больших путешествий. Ради этого Тоби бросил колледж – чтобы всерьез заняться велоспортом. В том доме обитали всего три человека, и он казался до нелепого пустым, будто готический особняк: Серджиус то и дело отгонял невольную мысль о том, сколько десятков жильцов заселила бы сюда Мирьям, чтобы веселее было жить с соседями. Верхний этаж принадлежал Тоби, и он строго запрещал заходить туда родителям – чете сморчков, которые в полуподвальном этаже держали свою контору, а на среднем уровне, где располагалась гостиная, бродили как привидения и явно оставались в полном неведении, что прямо у них над головами висят фотоплакаты, сделанные в инфракрасном диапазоне, и горят лампочки для выращивания марихуаны. Тоби коротко, в телеграфном стиле, представил Серджиуса родителям, когда приятели выходили из дома, – они отправлялись в Центральный парк посидеть на скале и курнуть травы.

Газон сейчас еще не заполоняли миллионы ратующих за мир, и это пока вполне устраивало Серджиуса. Весь валун принадлежал им одним – лишь промокшие окурки да колпачки от бутылок “Шефера” напоминали о том, что они хоть и высоко забрались, но находятся отнюдь не на Луне. И все-таки внизу был пикет. Пускай Серджиус не мог вспомнить лицо собственного отца, зато пикет он узнал с первого взгляда. Как и в тех пикетах, в которых участвовал Томми, здесь тоже были гитары. Imagine no possessions[26]. Певцы были едва ли старше Серджиуса, так что весь их леннонизм был заемным. Оказывается, Серджиус – не единственный пилот, путешествующий во времени. Шестидесятые годы оказались большой морской ловушкой с водорослями, в которой у всех у них застревали весла, и приходилось грести изо всех сил, чтобы вырваться на волю и задышать свободно.

– Этот парк мне как дом родной, – сказал Тоби, кончиками пальцев гася окурок от сигареты с марихуаной. – Я тут пятьдесят миль в день проезжаю. – Ну и хвастун. Серджиус все понимал, но не спорил.

– А на гонках ты когда-нибудь побеждал?

– Я соревнуюсь только с самим собой.

Серджиус и это пропустил мимо ушей. Nothing to kill or die for.[27]

– А ты все еще тусуешься с Мерфи? – спросил Тоби. – Все еще носишься с этой Войной Агнца?

– Ну да, а что?

– Да не знаю. – Прищурившись и глядя куда-то вдаль, Тоби как будто показывал всем своим видом, что разочарован, но потом решил, что делать этого не стоит. – А ты хоть понимаешь, кто этот самый Агнец?

– В смысле?

– Да вся эта квакерская лажа очень заманчива, я понимаю. Я и сам на нее подсел на какое-то время. Но это же всё – про Христа!

– Ну, есть же и такие квакеры, которые не верят в Христа, – заметил Серджиус. Хоть он и был в этом убежден, ему вдруг показалось, что это звучит не очень убедительно.

– Конечно, есть и такие, наверно. Но я-то вник в это во все. Ты же знаешь, что многие квакеры и молчание не практикуют, правда? У них это называется программное собрание, у них там священнослужители просто заталкивают этот Свет тебе в глотку, как и везде. А я вот не хочу, чтобы лично меня кто-то программировал. Мои родители испытали на мне всю эту дрянь от Вернера Эрхарда, когда я только начал драться. Одним словом, и Джордж Фокс, и вообще вся эта лапша – это всё про Христа.

Серджиус почувствовал, как глыба, на которой они сидели, стала не то сжиматься, не то проваливаться под ним. Пожалуй, хорошо бы Земляничные поляны имели форму чаши, лучше бы выход гранитной породы был внизу, а не торчал вот так высоко. Между тем Тоби продолжал охотно делиться своими научными открытиями.

– Дело же в том, что Христос – он Искупитель, верно? Он послан на землю для того, чтобы простить нас за наши грехи, потому что мы, видите ли, рождаемся запятнанными.

А вдруг можно сжать весь мир, который тебя окружает, сузить его настолько, что ты сумеешь его постичь – и выживешь.

Сжать его так, чтобы он подошел по размеру каждой конкретной душе.

– И выходит, когда какой-то хиппи со шрамом на лице начинает впаривать мне Христа, он хочет сказать, что считает меня изначально плохим. Ну, вот представь, что ты смотришь на кричащего младенца. И что же – он, получается, тоже родился запятнанным, да? Тебе не кажется, что все это просто-напросто хрень собачья?

– Знаешь, мне, похоже, просто идея ненасилия близка, вот и все, – сказал Серджиус. And nothing to get hung about[28].

– Да? Ну и здорово. А ты есть не хочешь? Я знаю одно местечко на Амстердам-авеню. Там суешь деньги через пуленепробиваемое окошко, а тебе на три бакса дают, представляешь, целых десять фунтов жареной курицы с рисом – очуметь просто!