я был так голоден, что сразу же закинул в рот несколько сушек и теперь сидел, пережевывал их. Я не очень любил сушки в Севастополе и редко обращал на них внимание, но здесь – почему бы и нет? Какие же они, оказывается, были вкусные!
Напротив меня, возле стола, заваленного бумагами так, что едва удалось отыскать крохотный уголочек для чая с блюдцами, сидели двое. Мужчина в клетчатой рубашке и жилетке (у нас такие носили водители троллейбусов и те, кто трудился в домах услуг), с редкими седыми волосами, усами и в толстых очках – он выглядел сильно пожившим, но был крепок и плечист, в нем так и чувствовалась не только внутренняя, но и недюжинная физическая сила.
Женщина выглядела скромнее: тоже пожившая, низенькая, в сером платье, но не таком, как у девочек из коридоров, а очень старом, каких те девочки, наверное, и не видели за жизнь. На ногах были стертые туфли, очки выглядели сломанными, покосившимися и то и дело спадали на ее маленьком носу, отчего она была вынуждена поправлять их – и каждый раз виновато улыбалась. Ее лицо выглядело иссушенным, но глаза блестели удивительным живым светом – в них плескалась жизнь, как вода в переполненной чашке, и, надо сказать, в редких людях я встречал подобный блеск.
Мы сидели в небольшом помещении размером с обычную комнату в простом доме, с деревянными стенами, в которых были прорублены маленькое окошко и дверь, и потолком, скрывавшим металлический каркас и давящую пустоту уровня. Бесконечные полки вдоль стен были заставлены пыльными книгами с истрепанными корешками – совсем не похожими на те, что лежали в ящиках с подсветкой. Здесь книги лежали и на полу, вперемешку с кипами листов, густо покрытых буквами. Эти листы были здесь повсюду – даже под нашими ногами, и, чтобы мне сесть, пришлось сбросить листы со стула. Целые стопки на длинном столе высились до самого потолка, и даже на окне лежали туго набитые папки.
Смотреть в окно не хотелось – вместо приятной глазу зелени, какая непременно была бы видна, окажись этот дом на севастопольской улице, там просматривалась лишь бесконечная пустота, и листы с буквами словно бы отгоняли ее от домика, не пускали внутрь. А еще здесь было очень тепло, даже жарко, хотя комнатка никак не обогревалась.
Я попал сюда, потеряв след зомби, пройдя по длинным скучным коридорам и большим пустым залам, которым, видимо, еще не нашли применения, и если бы не встретил этот домик, то, наверное, упал бы без сил.
– Сушки и чай – вся наша еда, – улыбнулась женщина и отхлебнула чаю.
– Где вы ее берете?
– Доставляют, – беззаботно ответила она.
– Так почему вам не доставят ничего другого? – удивился я. – Здесь, на этом самом уровне, едят виноград, вишни, пьют всякую разноцветную ерунду.
– Нам полагается это, – сказала женщина и посмотрела на меня выжидающе.
Я отпил и, не зная, что ответить, принялся осматриваться. Помимо книг заметил несколько портретов – они стояли на полках, прислоненные к стенам, или висели под самым потолком. Люди на портретах были с длинными бородами, в таких же клетчатых рубашках и очках. Женщин на портретах не было.
– Нам положено быть слегка бедными, слегка ко всему равнодушными, кроме этого, – она показала на разложенные перед нею листы. – И вот мы такие… Хотя вы знаете: деньги имеют мало значения в Башне. Но наше занятие – и есть наши деньги. Будь наша жизнь другой, наверное, и этого всего бы не было.
Я продолжал осматривать комнатку и встретился взглядом с мужчиной, который так долго молчал.
– В общем, духота и теснота, однообразное питание – они идут в комплекте с нашим делом.
Мне все хотелось выяснить, о каком же деле они говорят, но вместо этого я спросил:
– И что же дает такой комплект?
Мне было приятно поговорить, посидеть с чашкой чая в руках, с сушками – после всех мерзостей и странностей, которые довелось видеть на уровне.
– Счастье, – сказали они в один голос, но продолжила только женщина: – Счастье делать свое дело. Нам положено быть такими еще и потому, что мы отстаиваем истину, предписанную Юниверсумом. Некоторые так и называют нас – свидетели Юниверсума. Это не совсем верно, потому как мы не просто наблюдаем, что подразумевает слово «свидетель», но и активно участвуем. Однако в нашем деле красота звучания нередко затмевает собою любые значения, даже, казалось бы, основополагающие. Так уж повелось.
Я чуть не поперхнулся чаем.
– Разве истина может быть кем-то предписана? Даже этим… как вы сказали – Юни?..
Но она словно не слышала вопроса и как ни в чем не бывало продолжала говорить:
– Но, несмотря на все это – я имею в виду то, какими вы нас видите, – мы имеем и влияние, и значение.
– Какие тебе и не снились, – вставил мужчина.
– Какие вам и не снились, – поправила она.
– Да неужели? – улыбнулся я. – Вы уж простите, но…
– Это ничего. Ты явно не из них. Не из тех, кого это влияние должно повергать в трепет. Мы ведь рады и просто гостям, – она дружелюбно улыбнулась.
– Знаешь, как порой хочется увидеть человека без свертка бумаг под мышкой, – добавил мужчина.
Женщина одобрительно кивнула и продолжила:
– Как вы знаете, никакого значения нет, пока его кто-то не придаст. Кому-то или чему-то – это другой вопрос. Для тех, кто придает это значение нам, мы его имеем. И, соответственно, сами можем придавать или не придавать значение кому-то из тех, кто придает его нам.
Я помотал головой из стороны в сторону, будто пытался утрамбовать кашу, возникшую в ней. Так образно говорила моя мама, когда я был маленьким человеком и едва начал посещать ласпи.
– То есть как, взаимный обмен значениями? – спросил я. – Кто-то придает вам, кому-то придаете вы?
Мужчина запустил руку в охапку листов, пошарил по столу и вытащил коробку с сигаретами. Достал одну, прикурил. В Севастополе встречались люди, которые курили сигареты, но в Башне я встретил такого впервые. Я никогда не любил этот запах, в отличие от запаха сухого куста, и не понимал, зачем курить, если мир остается все тем же. Но не подал виду – ведь все-таки был в гостях.
– Твоя догадка и верна, и не совсем, – туманно начал он. – Мы аккумулируем значение всех, кто придает его нам, а затем перераспределяем. Кому-то достается огромное значение, кому-то незначительное, но довольное для счастья, а кому-то – ничего. Со стороны тех, кто считает справедливостью равное распределение благ, встречается некоторое недовольство,
