— Что? — с любопытством спросила Саулина.
Луиджия сделала знак дочери, чтобы та помогла ей снять с шеи кожаный мешочек на белом шнурке.
— Я храню его с тех пор, — сказала мать, протянув мешочек дочери. — Открой.
Из мешочка, истершегося с годами, на колени Саулине выскользнула медаль. Девушка рассмотрела ее в огне очага. Медаль была похожа на монету, только немного крупнее. Саулина прочитала бегущую вокруг увенчанного лаврами мужского профиля надпись: Katalyn Petre — Dux — Bohemiae[21]. На другой стороне медали был высечен рельеф греческого креста с надписью на незнакомом ей языке.
— Вот видишь? — ликовала Луиджия. — Там написано имя твоего отца. А остальные слова что означают?
— «Dux» означает, что он военачальник, — перевела Саулина для своей не знавшей грамоты матери.
— Вот видишь? — повторила Луиджия. — Он как увидел тебя в тот единственный раз, так мне и сказал: «Если когда-нибудь эта девочка спросит о своем отце, отдай ей эту медаль, и она узнает, кто я такой». С тех пор я всегда носила ее на шее. Теперь она твоя.
Саулина зачарованным взглядом смотрела на медаль, которую умирающая мать передала ей как свидетельство ее происхождения.
— Katalyn Petre — Dux — Bohemiae, — тихо повторила она.
— Ты должна была узнать, какого ты рода. В жилах твоих предков текла королевская кровь, — сказала Луиджия и потребовала, чтобы Саулина немедленно надела мешочек на белом шнурке себе на шею вместо ладанки.
Возможно, медаль была не настоящая, как и вся история, выдуманная ее бродягой-отцом, но Саулина убедила себя, что какая-то доля правды во всем этом есть. Недаром она с детства ощущала свою непохожесть на окружающих.
— Спасибо, мама, — сказала она.
Луиджия жестом попросила ее наклониться поближе и поцеловала на прощание.
— Спасибо тебе, девочка моя, — улыбнулась она. — Прошу тебя, возьми меня за руку и сожми ее крепко-крепко. Я скоро тебя покину. Я уже вижу бескрайний белый простор, там нет боли… Снег, теплый снег, я погружаюсь в него, как в перину. Это покой, великий покой, девочка моя…
Так Саулина проводила свою мать до последнего порога и оставила ее там наедине с бесконечным покоем, принадлежавшим ей одной.
3
Луиджия Виола была похоронена на маленьком кладбище позади церкви Богородицы в селении Корте-Реджина. Вся деревня присутствовала на этих похоронах. Дон Джузеппе читал заупокойные молитвы, вздымая кадилом облака ладана. Он говорил о Луиджии как о благочестивой душе, любящей матери и образцовой супруге, которую господь в своем бесконечном милосердии решил взять к себе на небо. Младшие дети Луиджии, впервые ставшие героями столь значительного события, взволнованно улыбались во время церемонии. Старшие думали о том, что будет теперь, когда у них в семье объявилась знатная дама. Саулина, хоть и провела с матерью ее последние минуты, тоже была погружена в мысли о себе, а не о бедной усопшей.
Только Амброзио Виола, никогда не проявлявший нежности к жене и никогда не жалевший для нее тумаков и изнурительного труда, тяжко переживал утрату. Он чувствовал себя осиротевшим и покинутым. Он охотно заплакал бы, если бы знал, как это делается. Но и он тосковал не по ней — она ушла и, обменяв жизнь на смерть, возможно, заключила выгодную сделку, — он жалел самого себя, страдал от одиночества, на которое теперь был обречен, потому что его жена, такая спокойная и преданная, скупая на улыбку, но щедрая на добро и участие, оставила его навсегда.
Отдав последний долг матери, Саулина решила, что ей больше нечего делать в деревне. Она была здесь чужой. Все занялись своими повседневными делами. Она одна бродила между хлевом и поленницей, между сеновалом и сараем для инвентаря.
И повсюду ее преследовал тихий и ласковый голос матери. Она вспоминала, как такими вот зимними вечерами Луиджия рассказывала ей старинные сказки.
Поднявшись по расшатанной скрипучей лесенке, Саулина миновала спальню и вошла в кладовую. С детства ей запомнились относительно сытые годы, когда с балок чердачного перекрытия свисали гроздья винограда, сушеные груши, даже вяленые окорока в холщовых мешках. Ей запомнились сыры причудливой формы, оплетенные шпагатом и подвешенные для вызревания на тонких жердочках, чтобы мыши не могли их достать. В старые добрые времена у них бывали даже копченые колбасы, хранившиеся под слоем пепла, а все стены были украшены заплетенными в косички связками чеснока и лука — от одного их запаха слюнки текли. И всегда был большой запас яблок, столь любимых детьми.
Но сейчас кладовая предстала перед ней ободранной и голой. Весь запас съестного — пузырь индюшачьего жира.
На кухне Саулина увидела небольшую горку капустных кочанов. Капусту варили, потом тушили в жиру, смешивали с полентой или с хлебным мякишем. Это, с позволения сказать, кушанье было единственной пищей для крестьян на много недель, а может, и месяцев. Все свидетельствовало о голоде, страхе и грабежах. Вооруженные люди в мундирах самых разных армий воевали друг с другом, по очереди занимая пьедестал победителя, но все с редким единодушием разоряли окрестные деревни.
Саулина жила в ожидании кареты от мадам Грассини, чтобы ехать в Милан, а сама потихоньку скармливала младшему брату и сестренке те лакомые кусочки, которые дон Джузеппе каким-то чудом умудрялся для нее доставать. Она не могла есть, а вся деревня тем временем завидовала ее привилегированному положению. Но ей тоже было страшно: что, если волки нападут на лошадей во время путешествия? Ей уже пришлось выслушать немало страшных историй на этот счет. Она вздрагивала от холода и от страха, теплый плащ, подбитый куницей, не мог ее спасти ни от холода, ни от окружавшей ее нищеты и отчаяния.
* * *
Саулина была готова к отъезду. Карета остановилась на площади против церкви. У нее вырвался вздох облегчения. Она больше была не в силах выносить нищету, убожество, отчаяние, царившие в селении.
Пока Амброзио Виола, братья и сестры, дон Джузеппе и остальные жители селения собирались вокруг нее, чтобы попрощаться, возница, округлив глаза от волнения, прошептал ей на ухо:
— Разбойники!
При этом он улыбался.
Саулина хорошо знала Коломбано Гариболдо, кучера синьоры Грассини. Он был славным человеком, но отнюдь не героем. И если уж он с улыбкой сообщает ей о нападении разбойников, стало быть, у него не все в порядке с головой.
— Коломбано, что случилось?
Возница сунул руку в карман своей теплой шинели с пелериной и вытащил кошелек.
— Вот этот кошелек мне велели передать вам, — сообщил он возбужденным шепотом.
