— Большое счастье, что ваше безразсудное желаніе не было услышано какой нибудь злой колдуньей, барышня, — замѣтилъ Даранъ, который упивался открывавшейся истиной и повторялъ себѣ внутренно, что ничто такъ не полезно для раскрытія правды, какъ разспросы. — Немного странныя обстоятельства, сопровождавшія — скажемъ даже вызвавшiя — помолвку Мишеля, мнѣ дѣйствительно извѣстны. Онъ вамъ ихъ разскажетъ подробно. Я солгу, если скажу, что вашъ женихъ былъ очарованъ первоапрѣльской выходкой Клода. Нѣтъ, прежде всего, и по справедливости, поведеніе этого неблагоразумнаго молодого человѣка его вывело изъ себя. Онъ даже безусловно рѣшилъ дать вамъ знать, насколько возможно учтивѣе и черезъ посредство г-жи Бетюнъ, что онъ и не думаетъ о женитьбѣ.
— Но тогда?
— …Съ этимъ по крайней мѣрѣ намѣреніемъ онъ отправился въ Прекруа; что произошло тогда между вами и имъ, милая барышня? Я этого не знаю. Но въ то время, когда Мишель васъ еще не любилъ, онъ былъ очень утомленъ своей бродячей жизнью, очень утомленъ одиночествомъ. Допуская даже, что обстоятельства могли подтолкнуть немного застенчивую волю, вѣрьте, что Мишель совершенно по собственному желанію подтвердилъ предложенiе этого маленькаго бездѣльника Клода… И къ тому же, барышня, какое вамъ дѣло до прошлаго, разъ Мишель, испытывавшій въ тотъ моментъ къ маленькой кузинѣ, которую разъ или два видѣлъ мелькомъ, только чувство дружеской симпатіи, любитъ теперь искренно, пылко, отъ всего сердца, невѣсту, которую онъ знаетъ, которой онъ восхищается, которой готовъ отдать свою жизнь?
— Онъ вамъ это сказалъ? — воскликнула Сюзанна, какъ третьяго дня Треморъ.
— Да, барышня, — подтвердилъ Даранъ, — онъ мнѣ это сказалъ… Онъ мнѣ это сказалъ третьяго дня въ башнѣ Сенъ-Сильверъ, предаваясь такъ же, какъ и вы, самымъ неправдоподобнымъ и самымъ несправедливымъ предположеніямъ… Онъ мнѣ это говорилъ, наслаждаясь муками своего сердца, горя желаніемъ бѣжать къ вамъ и насильно лишая себя этой радости, онъ это излилъ въ потокѣ безумныхъ словъ… и если бы онъ мнѣ этого не сказалъ, я узналъ бы это, глядя на его лицо, когда Колетта объявила ему о вашемъ отъѣздѣ. Онъ васъ обожаетъ, и одно только меня удивляетъ, что вы не догадались объ этомъ.
Сюзанна сильно покраснѣла; счастливый блескъ появился у нея въ глазахъ, не освѣщая однако еще всего ея лица.
— О! — пробормотала она, — бываютъ дни, когда какъ будто догадываешься, а затѣмъ другіе…
И даже въ этотъ часъ она не смѣла совсѣмъ повѣрить.
— Если онъ меня любитъ, — продолжала она, пробуй принять строгій видъ, — какъ могъ онъ прожить два дня, не зная ничего обо мнѣ. Зачѣмъ не пришелъ онъ, несмотря ни на что, почему, не имѣя отъ меня письма, не написалъ онъ по крайней мѣрѣ мнѣ, почему, почему?
— Почему, милая барышня? — сказалъ Даранъ болѣе серьезно. — Можетъ быть не мнѣ слѣдовало бы вамъ это сказать, однако нужно, чтобы вы это знали; потому, что Столичный Учетный банкъ обанкротился, потому, что Мишель окажется скоро разореннымъ, разореннымъ настолько, что онъ принужденъ просить въ провинціи какое нибудь ничтожное мѣсто архиваріуса или библіотекаря и что въ этихъ условіяхъ онъ хочетъ вернуть вамъ ваше слово!… вотъ почему!
VIII.
Было около пяти часовъ. Три раза съ самаго утра, несмотря на концы, которые приходилось ему дѣлать, и на свиданія, назначенныя имъ, Мишелю удавалось вернуться къ себѣ, все еще въ надеждѣ найти письмо отъ Сюзанны или депешу отъ Колетты. Сегодня, чувствуя отвращеніе ко лжи, онъ объявилъ своему зятю о пребываніи миссъ Севернъ у м-ль Жемье. Тотчасъ же Робертъ выразилъ намѣреніе отправиться въ пансіонъ на улицу Сенъ-Перъ въ ближайшую свободную минуту; но онъ былъ слишкомъ занятъ, а такъ какъ Мишель при передачѣ событія воздержался упоминать о томъ значеніи, которое онъ ему придавалъ самъ, и въ особенности старался скрыть свои горестныя подозрѣнія отъ г-на Фовеля, этотъ послѣдній не долго задумывался надъ разсказомъ Мишеля.
Послѣ того, какъ, мучимый безумными опасеніями, Мишель открылся Дарану, онъ испытывалъ нѣчто въ родѣ стыда отъ этой откровенности; онъ позавтракалъ вдвоемъ со своимъ другомъ и видѣлъ его раза три, не возвращаясь къ интимному разговору, бывшему наканунѣ. Вѣрный другъ уважалъ эту сдержанность. Онъ не тѣшилъ себя никакими иллюзіями насчетъ дѣйствительности тѣхъ усилій, которыя онъ могъ бы употребить, чтобы поколебать рѣшеніе Мишеля, при томъ у него уже явилось собственное рѣшеніе, признаваемое имъ самымъ разумнымъ. Хотя Треморъ умалчивалъ о своей тоскѣ, не говорилъ о Сюзаннѣ ни объ ожидаемыхъ имъ депешѣ или письмѣ, Альбертъ прекрасно зналъ, что, несмотря на тревоги даннаго момента, на разныя хлопоты, на свиданія съ г-номъ Алленжъ, г-мъ Фовелемъ и другими лицами, несмотря на массу цифръ, заполнявшихъ его мозгъ, и всевозможныхъ сплетенъ и свѣдѣній, выслушиваемыхъ тамъ и сямъ, на раздраженное волненіе всѣхъ этихъ лицъ, съ которыми онъ имѣлъ дѣло, — Даранъ зналъ, что посреди самыхъ серьезныхъ размышленій или самыхъ безплодныхъ преній, Мишель чувствовалъ въ глубинѣ своего сердца острую свѣжую рану и въ его лихорадочномъ мозгу каждую минуту проносились, вмѣстѣ съ самыми противорѣчивыми мыслями, предположеніями, быстро нарождавшимися и такъ же быстро потухавшими надеждами, искушавшія его, слова: „35, улица Сенъ-Перъ.“
Онъ не ошибался, этотъ проницательный другъ. Не разъ со времени своего пріѣзда въ Парижъ Мишель готовъ былъ уже почти уступить, идти спросить у Сюзанны объясненіе, котораго онъ желалъ, боясь его въ то же время. Однако, онъ устоялъ. Ни письма, ни депеши! Какъ тянулись часы!
Мишель разсчиталъ: письмо Сюзанны, написанное въ Парижѣ при выходѣ изъ вагона, должно было быть въ Ривайерѣ въ полдень, — въ 4 часа самое позднее… Правда, могло быть, что молодая дѣвушка лишь на слѣдующій день исполнила свое обѣщаніе, но даже въ этомъ случаѣ депеша Колетты уже давно должна прибыть… Сюзанна не написала… или… что она написала, Боже мой?
Тоска становилась невыносимой. На слѣдующій день Мишель напишетъ или пойдетъ на улицу Сенъ-Перъ. Достаточно уже и этихъ двухъ съ половиною дней томительнаго безпокойства!
Послѣ дня хлопотъ и суеты, онъ вернулся, чувствуя себя очень одинокимъ и очень унылымъ, въ квартиру, гдѣ столько вещей напоминали ему объ его благосостояніи и о тонкихъ наслажденіяхъ прежнихъ дней; онъ испытывалъ однако большую потребность въ одиночествѣ и въ отдыхѣ.
Слуга вышелъ; ничьи шаги, никакой шумъ не отвлекали Мишеля отъ его мыслей. Рѣдко, черезъ большіе промежутки времени, проѣзжала по улицѣ карета. Шумъ, сначала глухой, отдаленный, росъ, расширялся, разражался громко подъ окнами, затѣмъ, ослабляясь, незамѣтно уменьшался, исчезалъ опять въ тишинѣ.
