Никто не дерзал ему противиться. Государи старались смягчить его смиренными посольствами и дарами. Батый звал к себе великого князя. Ослушание казалось Ярославу неблагоразумием в тогдашних обстоятельствах России, изнуренной, безлюдной, полной развалин и гробов; презирая собственную личную опасность, великий князь отправился со многими боярами в стан Батыев, а сына своего, юного Константина, послал в Татарию к великому хану Октаю, который в сие время, празднуя блестящие завоевания монголов в Китае и в Европе, угощал всех старейшин народа.
Никогда, по сказанию историка татарского, мир не видал праздника столь роскошного, ибо число гостей было несметно. Батый принял Ярослава с уважением и назвал главою всех князей ооссийских, отдав ему Киев (откуда Михаил уехал в Чернигов). Так Государи наши торжественно отреклись от прав народа независимого и склонили выю под иго варваров.
Поступок Ярослава служил примером для удельных князей суздальских: Владимир Константинович, юный Борис Василькович, Василий Всеволодович (внук Константинов) также били челом надменному Батыю, чтобы мирно господствовать в областях своих.
1246 г. Сын Ярославов чрез два года возвратился из Китайской Татарии; а великий князь, вторично принужденный ехать в Орду со всеми родственниками, должен был сам отправиться к берегам Амура, где монголы, по смерти Октая, занимались избранием нового великого хана.
Ярослав простился навеки с любезным отечеством: сквозь степи и пустыни достигнув до ханского стана, он в числе многих иных данников смирялся пред троном Октаева наследника, оправдал себя в каких-то доносах, сделанных на него хану одним российским вельможею, и, получив милостивое дозволение ехать обратно, кончил жизнь на пути [30 сентября]. Таким образом, сей князь несчастный, быв свидетелем и жертвою народного уничижения России, не имел и последнего утешения сомкнуть глаза в недрах святого отечества!
Верные бояре привезли его тело в столицу Владимирскую. Говорили, что он был отравлен, – что мать нового хана Гаюка, как бы в знак особенного благоволения предложив Ярославу пищу из собственных рук, дала ему яд, который в седьмой день прекратил его жизнь и ясно обнаружился пятнами на теле умершего.
Но монголы, сильные мечом, не имели нужды действовать ядом, орудием злодеев слабых. Мог ли князь Владимирской области казаться страшным монарху, повелевавшему народами от Амура до устья дунайского?
Ярослав, в юности жестокий и непримиримый от честолюбия, украшался и важными достоинствами, как мы видели: благоразумием деятельным и бодростью в государственных несчастьях, быв возобновителем разрушенного великого княжения; гибкостью и превосходством ума своего снискал почтение варваров, Батыя и Гаюка, но не заслужил ревностной похвалы наших летописцев, ибо не раздавал имения церквам и монахам, отличаясь, может быть, верою просвещенною, а не суесвятством.
Супруга его, именем Феодосия, оставленная им в Новгороде, скончалась там в 1244 г.; за малое время до смерти постриглась в Георгиевском монастыре и была схоронена в оном подле ее сына, Феодора.
Россия, огорченная смертью Ярослава, почти в то же время сведала ужасные обстоятельства кончины Михаиловой. Узнав, что сын его, Ростислав, принят весьма дружелюбно в Венгрии и что Бела IV, в исполнение прежнего обязательства, наконец выдал за него дочь свою, Михаил вторично поехал туда советоваться с королем о средствах избавить себя от ига татарского; но Бела изъявил к нему столь мало уважения и сам Ростислав так холодно встретил отца, что сей князь с величайшим неудовольствием возвратился в Чернигов, где сановники ханские переписывали тогда бедный остаток народа и налагали на всех людей дань поголовную, от земледельца до боярина.
Они велели Михаилу ехать в Орду. Надлежало покориться необходимости. Приняв от духовника благословение и запасные святые дары, – ободренный, утешенный его христианскими наставлениями, он с вельможею Феодором и с юным внуком, Борисом Васильковичем Ростовским, прибыл в стан к монголам и хотел уже вступить в шатер Батыев; но волхвы, или жрецы сих язычников, блюстители древних суеверных обрядов, требовали, чтобы он шел сквозь разложенный перед ставкою священный огонь и поклонился их кумирам.
«Нет! – сказал Михаил, – я могу поклониться царю вашему, ибо Небо вручило ему судьбу государств земных; но христианин не служит ни огню, ни глухим идолам». Услышав о том, свирепый Батый объявил ему чрез своего вельможу, именем Эльдега, что должно повиноваться или умереть.
«Да будет!» – ответствовал князь; вынув запасные дары, вместе с любимцем своим, Феодором, причастился святых тайн и, пылая ревностью христианских мучеников, пел громогласно святые псалмы Давидовы. Напрасно юный Борис хотел его смягчить молением и слезами; напрасно вельможи ростовские брали на себя грех и торжественное покаяние, если Михаил исполнит волю Батыеву, следуя примеру других князей наших.
«Для вас не погублю души, – говорил он и, свергнув с себя мантию княжескую, примолвил: – Возьмите славу мира, хочу Небесной». По данному знаку убийцы бросились, как тигры, на Михаила, били его в сердце, топтали ногами: бояре российские безмолвствовали от ужаса.
Один Феодор стоял покойно и с веселым лицом ободрял терзаемого князя, говоря, что он умирает, как должно христианину; что муки земные непродолжительны, а награда Небесная бесконечна. Желая, может быть, прекратить Михаилово страдание, какой-то отступник веры христианской, именем Доман, житель Путивля, отсек ему голову и слышал последние, тихо произнесенные им слова: «Христианин есмь!»
Пишут, что сам Батый, удивляясь твердости сего несчастного князя, назвал его великим мужем. Боярин Феодор приял также венец мученика и доказал, что он, утешая Михаила, не лицемерил, ибо, раздираемый на части варварами, славил благость Небесную и свою долю.
Тела их, поверженные на снедение псам, были сохранены усердием россиян; а церковь признала святыми и великодушного князя и верного слугу его, которые, не имев сил одолеть монголов в битве, редкою твердостью доказали по крайней мере чудесную силу христианства. Юный Борис Василькович, оплакав жребий деда, должен был ехать к Сартаку, Батыеву сыну, кочевавшему на границах России, и получил дозволение возвратиться в свой удел; о князьях же черниговских с того времени почти совсем не упоминается в наших летописях: знаем единственно, что там около 1261 г. властвовал Андрей Всеволодович, зять Даниилова брата, Василька. Сыновья Михаиловы, по кончине отца, княжили в уделах: Роман в Брянске, Мстислав в Карачеве, Симеон в Глухове, Юрий в Торуссе; а старший их брат, Ростислав, зять короля Белы, остался в Венгрии и, получив в удел от своего тестя Банат Маховский (в Сервии), назывался Государем сей области, герцогом Болгарии и повелителем Славонии (Rex de Madschau, dux et Imperator Bulgariae et Banus totius Sclavoniae).
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
