него, потом поднял глаза к ветвям, где отдыхала желтая орда. Он подождал, и через мгновение зазвучала мелодия.
Песня наслаждения была неописуема в своей сладости — мягкая, прозрачная, но светящаяся тональностью и пульсирующая болезненно-экстатической мелодией. Она возвышалась и опускалась, поначалу слабо, затем достигла кульминации в прекрасном апогее, когда щебетание переросло в жуткие ноты, пронзительные, и вибрирующие.
Песня продолжалась минут десять, а потом последние трели смолкли, звено за звеном, золотая цепь разорвалась, и птицы улетели.
Куонг повернулся к наступающим сумеркам, и когда шел ко дворцу, сумерки скрыли слезы, что текли по его желтым щекам.
2.
Мандарин Куонг любил своих птиц. Об этом было широко известно на всем Юге, и упоминание о сём обычно сочеталось с другим известным фактом: Куонг не любил больше ничего, ничего другого.
В те славные дни Китай привык к жестоким и ужасным правителям, но в стране, славившейся своенравием своих монархов, имени Куонга страшились больше всего на свете.
Вскоре после того, как мандарин узурпировал трон своего отца в Большом дворце, он продемонстрировал такие качества, которые заставили многих его подданных бежать на побережье Кантона, куда теперь высадились чужеземные дьяволы на множестве кораблей.
Те же, кто остался после восшествия на престол Куонга, поступили так потому, что не могли покинуть свои земли, однако в них сидел тот же страх, заставивший более удачливых товарищей искать спасения в прибрежных землях.
Они боялись Куонга даже в его детские годы, потому что он много раз показывал свою жестокую, не по годам развитую зрелость, когда был еще мальчишкой в отцовском доме. В отличие от братьев из-за юношеского нетерпения он не утруждал себя поркой и пытками рабов. Он жаждал предсмертных мук, спазмов агонии, и слуги, с которыми он играл, быстро умирали в темных подземельях. Лишь в юношеском возрасте он научился контролировать интенсивность своих вожделений; затем обратился к более тонким пыткам. И медной чашей, смертью от воды или семью бамбуковыми истязаниями, он довольствовался недолго. Освященные веками орудия пыток наемных мучителей своего отца он усовершенствовал, и дни напролет исследовал боль.
И это было хорошо, потому что будущий правитель должен строго управлять своим народом и быстро впадать в ярость, но даже приверженцы старых традиций шептали, что в юном Куонге живет дьявол, который находит удовольствие только в жестокости.
Правда состояла в том, что первым фаворитам редко удавалось пережить его тоску по экспериментам хотя бы месяц; только крайне обездоленные семьи продавали своих дочерей в дом Куонга. С каждым месяцем стремление юноши получать удовольствие от боли усиливало ужас подданных; он бледнел от долгих часов, проведенных в темных камерах и мрачных темницах. Такое легко понять в поведении старика, у которого мало других удовольствий, но юноше не пристало быть столь ограниченным. И все же Куонг был не по годам развит. Эта преждевременность проявилась и в том, что Куонг благоразумно расправился с тремя своими братьями, которые обнаружили, что чаши рисового вина чересчур горьки. Они умерли тихо, без всяких изысков, вполне ожидаемо было и то, что однажды утром старый мандарин, отец Куонга, отправился к своим предкам с шелковой тетивой вместо ожерелья на шее.
Куонг стал властителем дома и верховным мандарином над джунглями, равнинами и деревнями своего народа. Его царствование началось с самых пышных похорон в честь отца, а затем он подарил жителям столицы благородную охоту на тигров, устроенную на улицах маленькой деревушки неподалеку. Но эти доказательства милостей не вполне удовлетворяли подданных, которые недовольно ворчали по поводу огромного количества рабов, принесенных в жертву у гробницы его отца во время погребальных церемоний. Другие неблагодарные говорили, что охота на тигров была испорчена гибелью почти всего населения деревни, где она произошла.
Но когда мандарин Куонг объявил о новом законе, участились побеги на побережье. Куонг, как мандарин, являлся судьей по всем уголовным делам в своих владениях, но теперь он заявил, что узурпирует и должность палача. В первые три года его официального правления каждое дело, представленное на рассмотрение, заканчивалось осуждением, и было много случаев, вызванных увеличением числа стражников и особой системой, при которой он платил им вознаграждение за каждого преступника. Он вполне мог себе это позволить, так как среди богатых купцов и землевладельцев множились преступления, а осуждение приводило к конфискации денег и, соответственно, обращению их в доход Куонга.
Будучи палачом, Куонг презирал обезглавливание и любые другие простые виды казней. Приговор больше не выносился публично; Куонг предпочитал темноту своих дворцовых темниц или государственного зала из слоновой кости. Здесь, как утверждали, стены были увешаны человеческими головами, выставленными, словно охотничьи трофеи. Пытаясь подавить столь пагубное пристрастие к пыткам, один из советников Куонга тонко намекнул, что его постоянное пребывание в помещении вредит здоровью мандарина.
Именно тогда Куонг построил свой сад — прекрасный сад за дворцом в китайских традициях, где деревья, цветы и зеркальные пруды открывались небу. И он построил решетки, и колеса, и столбы, которые расцвели зловещими плодами, так что все пошло почти так же, как в старых подземельях под дворцом.
Но природа пробудила в груди мандарина новую любовь к красоте. Он заставил виноградные лозы расти на железных столбах, чтобы скрыть ржавые пятна; посадил ползучие растения, чтобы скрыть угловатые линии его конструкций. Иногда он гулял в саду один, и ему пели серенады музыканты из укрытых полян и лощин.
Птицы здесь не водились. Кровь питала фантастические цветы, в воздухе разносился аромат редких орхидей, но над всем этим великолепием витал запах падали, который привлекал ворон и стервятников, отгоняя певчих птиц. Соловьи и зяблики избегали зеленых пределов, а те птицы, что приносили торговцы животными, улетали скорее с криками ужаса, чем с пением. Даже алые ара и зеленые попугаи отказывались украшать пейзаж своим присутствием, и сад оставался неполным без музыкального фона.
Но в это время во дворец Куонга явились два миссионера и спросили, можно ли им остаться. Это были чужеземные дьяволы, португальцы в черных одеждах, говорившие на странном языке и богохульствовавшие против Будды, четырех книг и Конфуция с непринужденным рвением. Некоторые их вещи заинтересовали мандарина, и он провел несколько дней со странными громоотводами, работавшими на принципах, кардинально отличных от китайских ружей; секстантами, серебряными часами и другими чудесами, привезенными со двора короля Иоанна.
У них были птицы в клетках — крошечные желтые птички, которые пели с бесконечно сладко. Священники называли их канарейками, и их золотистая красота произвела на мандарина такое сильное впечатление, что, выслушав особенно суровую тираду о его пытках и жестокости со стороны
