главная загадка — откуда могла в ходе эволюции появиться лексика. Но это, считает Фитч, не препятствует гипотезе о музыкальном протоязыке, а лишь свидетельствует о необходимости ее дальнейшего развития.
Главной движущей силой в эволюции языка, согласно Фитчу, является родственный отбор: родители делятся информацией с потомством, что обеспечивает эволюционный выигрыш (это и позволяет человеческим детям так легко и эффективно усваивать язык). Именно такое направление коммуникации — от родителей к потомству — дает возможность как-то состыковать модель родственного отбора (который в обычных случаях распространяется на всех родичей — не только, а часто и не столько на потомков, сколько на братьев и сестер) и тот факт, что значительная часть группы у приматов — это самки, пришедшие из других групп и не родственные входящим в группу самцам, или самцы, пришедшие из других групп и не родственные входящим в группу самкам (так легче избегать инцеста).
Предположение о том, что основной обмен информацией происходил между родителями и их детьми, позволяет Фитчу решить проблему честности коммуникации: в природе, где, согласно часто встречающемуся пониманию естественного отбора, особи ведут друг с другом беспощадную борьбу за выживание, в которой побеждает сильнейший, предоставлять своим противникам честную информацию крайне невыгодно, поскольку знание — это, как известно, сила, а сила в такой модели будет использована против всех остальных, в том числе и против того, кто эту информацию предоставил. Если же информация предоставляется потомству, то последствия не столь ужасны, поскольку потомки, выиграв в борьбе, понесут дальше родительские гены. И в этом будет состоять выгода для отправителя сигнала.
Между тем в реальности ситуация, подобная описанной, царит в большей степени не в природе, а в мире бизнеса, а также в мире современной науки, где, чтобы получить финансирование, надо иметь не просто результат, а результат лучший, чем у других претендентов на тот же грант (и поэтому многие стараются, например, не публиковать древние тексты, найденные при археологических раскопках, — с тем, чтобы когда-нибудь все открытия по этим текстам сделать самим, а не предоставлять такую возможность кому-то другому). В природе же, как говорилось выше (см. гл. 5), задача выживания среди себе подобных формирует более благоприятные условия для возникновения честной коммуникации.
В российской науке последних лет одна из немногих оригинальных гипотез принадлежит специалисту в области семиотики Александру Николаевичу Барулину{1147}. По его мнению, человеческий язык — результат совместного развития человеческого организма, социальной структуры общества и тех знаковых систем, которые их обслуживают. Один из важнейших промежуточных пунктов на этом пути — появление у Homo habilis способности и стремления приспосабливать природную среду к своим нуждам и как следствие этого — способности к обратному моделированию: модель, первоначально построенная в сознании, воплощается затем в мире и изменяет его. Чтобы эта способность не угасла, необходимо уметь передавать построенные в сознании модели по наследству, а для этого нужна не просто коммуникативная система — необходимо объединение коммуникации и мышления в единую речемыслительную систему. Согласно гипотезе Барулина, такое объединение возникло в результате мутации, которая привела к появлению кроманьонца. Но эта мутация не была единственной: кроме объединения мышления с речью, должны были появиться способности, во-первых, к звукоподражанию, а во-вторых, к необыкновенно тонкому регулированию дыхания, без которого невозможна речь.
Появление способности к звукоподражанию сделало систему звуковых сигналов открытой — в нее стало можно добавлять новые сигналы, подражая новым звукам. Но в результате старая сигнальная система оказалась дестабилизирована. Впоследствии, когда сигналы, возникшие из звукоподражаний, стали передаваться из поколения в поколение путем обучения, система перешла к саморегулированию: установились различительные признаки фонем, форма и смысл языковых знаков стали строиться комбинаторно — и получился настоящий человеческий язык. В этом языке сложилась система уровней (см. гл. 1): из фонем строятся морфемы, из морфем — грамматические слова, из слов — словосочетания, из словосочетаний — предложения, а из предложений — целые тексты. Это смысловые уровни. Но и звуковая сторона языка тоже образует систему уровней (в данном случае это уровни метрические): из фонем строятся слоги, из слогов — фонетические слова, из фонетических слов — такты, из тактов — периоды. При этом морфемы не всегда совпадают со слогами, грамматические слова — с фонетическими и т. д. Как отмечает Барулин, у детей «сплавление» метрического и смыслового рядов единиц происходит на ранних стадиях освоения языка, когда ребенок начинает произносить так называемые двуслоги (Ма’-ша’, шу’-ба’), первоначально — с паузой между слогами и с ударением на каждом из них.
Барулин обратил внимание на любопытный факт: в разных языках совпадение звуковой и смысловой стороны начинается с разных уровней. Причем уровни, на которых это совпадение происходит, различаются в разных частях земли. Например, в Юго-Восточной Азии совпадение начинается с уровня слогов и морфем, а на северо-востоке Сибири и в Северной Америке — только с уровня предложений. Барулин считает, что, если бы переход от дочеловеческого языка к человеческому происходил в одном месте, техника соединения звуковых и смысловых уровней была бы одинакова во всех языках, а имеющиеся различия свидетельствуют о том, что человеческий язык возникал несколько раз — в разных местах независимо. Так что, возможно, свести все языки мира к одному общему предку не удастся. А впрочем, может быть, и удастся: ведь нередко, когда языки контактируют, бывает так, что народ переходит на другой язык, но говорит на этом новом языке немного «на старый лад». Если так было с первыми языками человечества, то не исключено, что один из языков вытеснил все остальные (и его потомками являются все ныне существующие языки), а от всех прочих остались лишь следы — вроде тех, которые заметил Барулин.
Кроме того, Барулин отмечает, что в человеческом языке знаки стали принципиально другими: появилась возможность брать знак целиком и делать его формой другого знака. Например, в русском языке есть слово красный, обозначающее цвет. В ХХ в. ему был придан новый, политический, смысл (именно всему слову в целом, с его формой и смыслом — обозначаемым им цветом).
Таким образом появляются дополнительные смыслы, возникает возможность создавать произведения искусства, сложные символы.
Далеко не все ученые стремятся построить полную модель происхождения языка. Многие занимаются решением отдельных частных вопросов. Но это не менее ценно, поскольку частный вопрос легче проработать детально и убедиться, что предлагаемая модель не содержит противоречий.
Так, например, Барбара Дэвис и Питер Мак-Нилидж{1148} демонстрируют, как мог развиться волевой контроль над звуком. Из доступных обезьянам вокализаций, управляемых подкорковыми структурами, невозможно получить большое количество разных сигналов-слов. Чтобы иметь много слов
