с ним — не только в смысле подушек на одной кровати, но и в соседнем кабинете. Корпорация растет, семья — в принципе, тоже;)
— Вот будущее Нины и Арсена несколько туманно, и тут мы предлагаем вам самим решить, можно ли как-то вывести их из этой туманности. Если хочется.
— Ну а будущее Антонины Васильевны особенно любопытно. Старушка дожила до глубокой-глубокой старости и постепенно разочаровалась в турецком кинематографе. Во-первых, сюжеты повторяют один другой (в отличие от отечественной школы драматургии), во-вторых, усатый с возрастом совсем турок стал. Зато однажды, не один год спустя, жизнь подбросила ей очередной прелюбопытнейший сюжет, о который она едва не сломала мозг, чуть не предав анафеме собственных соседей и всех их родственников скопом. Но потом ей подробно объяснили, что к чему, а она, будучи убежденной атеисткой, смирилась в отношении самых неожиданных союзов между теми, из кого, казалось бы, не должно было сложиться пары.
Мы думаем, что наши намеки на многое из «намечтаного», вы обязательно увидите завтра.
Потому что у нас для вас есть маленький подарок.
Не расходитесь, словом;)
The Мечты о нас
Однажды в небольшом курортном городке
… наступил август.
Мягкий, томный, раскаленный на солнце днем, похожий на парное молоко — ночью. Он лился улицами и скверами. Заглядывал в пролеты между зданий. Забредал в просторные дворы высоток и подолгу зависал в тесных стареньких двориках — и тысячу лет не знавших ремонта, и образцово-показательно отреставрированных совсем недавно.
Август неповторимо, неимоверно пахнул морем. И другого такого запаха на целой земле не найти, потому что здесь он неразрывно, навсегда, необратимо был связан с домом. И уж это-то море — не самое глубокое, не самое широкое, и, видит бог, не самое живописное на свете — у того, кто родился в Солнечногорске, точно никто не заберет, сколько бы лет ни прошло. Его не вырвать ни из воспоминаний, ни из чувства принадлежности этому месту, ни из вен, по которым, наверное, даже кровь течет с высоким содержанием соленой, йодистой, несущей в себе мелкие песчинки и ракушки, воды.
Юрага видел множество морей. Северных, южных, восточных и западных. Он видел десятки озер и два океана. Но когда судьба снова и снова уводила его за собой, он никогда не забывал этого простого знания: его собственный дом пахнет именно этим, самым родным солнечногорским побережьем. А вновь оказавшись на набережной, знакомой с раннего детства, словно напитывался всем этим на годы вперед.
— Женька, стой! — выкрикнул Артем Викторович, прошмыгнувшей между решеток заборчика Женечке, тощей, как сельдь, коричневой, будто бы не неделю на пляже провела, а полгода, и совершенно безбашенной, как и положено ребенку, который без глаза матери несколько одичал за дни отпуска.
— Па, я только ногой потрогаю! — взвизгнула дочь с легким акцентом, который ему слух не резал, но окружающие, наверное, слышали.
— Без меня не вздумай заходить, — проворчал Юрага, пристегивая сначала свой, а потом Женечкин велосипеды. Но какое там. Евгения Артемовна его не слушала. Когда Артем по-человечески, цивилизованно, по лестнице, а не через забор, забегал на пляж, стремясь ее догнать, она уже резвилась у кромки воды, босая и пытающаяся вытащить из рюкзака маску и трубку для подводного плавания. В этом году дочь научилась нырять, хотя на воде держалась все еще скверно. У них оставалась последняя неделя, за время которой они поставили цель обязательно освоить навыки плавания хотя бы по-собачьи. Но прямо сейчас, кажется, Женечка кайфовала от жизни и потому скакала вокруг отца, устанавливавшего зонтик, и повизгивала:
— Па, быстрее! Ну пошли уже!
— Будешь так орать, никто вообще никуда не пойдет, — сказал, как отрезал. Хотя разве мог Артем Викторович хоть в чем-то отказать своей дочери — долгожданной, драгоценной и такой любимой? Конечно, не мог!
Море с утра было особенно приятным. Может быть, немного еще не прогретым, но что такое не до конца прогревшаяся вода аборигену или ребенку? Каких-то полчаса — и будет в самый раз. Выходить из нее, один черт, не хотелось. С Женечкой он нанырялся так, что у самого в ушах свистело. Или это уже возраст давал о себе знать? Артем Викторович держал себя в форме максимально, насколько позволяло время, и выносливость считал сильной своей стороной. А тут поди ж ты — свистит. Но Женя легких путей не ищет и спуску другим не дает, потому, когда и ей надоело изучать морское дно, на котором, если честно, они нашли мало интересного, кроме нескольких сердцевидок и рачков-отшельников, она придумала новую забаву. И теперь использовала отца вместо трамплина, вскарабкиваясь ему на плечи и заставляя подбрасывать себя в воду.
Радостно визжа, дочь разбрасывала брызги и устраивала маленькие цунами, пока солнце взбиралось выше по небосклону, окрашивая все вокруг золотистым искристым светом. И даже толпа, барахтающаяся вокруг них, на мелководье, казалась удивительно симпатичной. Очень скоро Женечка засекла еще двух шкетов поблизости, чуток постарше ее, но подобные пустячные препоны она препонами вовсе и не считала, потому после очередного броска ломанулась сбивать барьеры в общении между незнакомцами.
Юрага немного выдохнул, но, не спуская глаз с дочери, продолжал плавать поблизости, чтобы и ей не мешать, и в то же время, следить, как бы чего не вышло. Девять лет — сложный возраст. Вроде бы, уже в школу ходит своими ногами, а сама плавать не умеет. Еще утопнет.
Вытаскивать ее было еще сложнее, потому что ребенок, который попал на пляж, даже в девять лет ведет себя как трехлетка, возмущаясь, умоляя, торгуясь и выпрашивая еще хоть пять минуточек, когда у самого уже зуб на зуб не попадает.
— У тебя губы синие! — пытаясь изобразить стальную волю, спорил с Женей Артем Викторович.
— А когда можно?
— Когда плавки высохнут.
— Так сухие уже!
— Не придумывай.
— Ничего я не придумываю. Посмотри, сухие!
— Женя, у меня плавки — мокрые.
— Твои большие, они долго сохнуть будут! — откровенно и очень чистосердечно возмутилось чадо и демонстративно раздуло щеки. Куцый мокрый хвостик на затылке тоже приуныл, а Артем едва сдерживался, чтобы не заржать, потому что прекрасно ее понимал. Еще помнил, что
