ей телеграмму несколько часов назад — перед самым вылетом из Москвы?
Сдав чемодан в камеру хранения — «заберу после», — Вельяминов поднялся в бар, заказал себе порцию виски и сел за стойку, поближе к работающему телевизору. Все телеканалы вели прямые репортажи с места происшествия. На экране виднелся развороченный Бруклинский мост, полным ходом шли ремонтные работы, очевидцы и полицейские давали интервью. Одно из них заставило его содрогнуться.
Молодая и энергичная дама в брючном костюме стояла рядом с огромным, сосредоточенным негром в полицейской форме и быстро говорила в микрофон:
— Мы находимся возле полицейского участка Бруклина. Сейчас сержант Бонза сделает сенсационное сообщение, которое, я уверена, живо заинтересует зрителей нашей программы. Итак, сержант, вам слово. Напоминаю, что вы смотрите новости Си-эн-эн.
— Случайно получилось так, что в этот день полиция снимала на видеокамеры все проезжавшие по мосту машины. Мы зафиксировали номера автомобилей, въехавших на мост за несколько минут до катастрофы, и сравнили их с номерами тех, которые сумели с него выехать. Благодаря этому у нас есть полный список, состоящий из восемнадцати пропавших машин. По нашим предположениям, именно столько сбил в реку упавший самолет. В данный момент мы устанавливаем имена их владельцев…
Судорожно допив виски, Вельяминов быстро направился к выходу из здания аэропорта.
— В полицейский участок Бруклина, — сказал он, садясь в такси.
Машина плавно тронулась с места, и Вельяминов только теперь обнаружил, как бешено колотится его сердце. И успокоиться было невозможно, как невозможно представить веселую Антонину, которая сидит за рулем машины и въезжает на проклятый мост. Она слушает музыку, поглядывает на себя в зеркало и думает о скорой встрече с мужем. Володька наверняка вертится на заднем сиденье, задавая матери бесконечное количество вопросов. И вдруг их мгновенно накрывает огромная черная тень — Антонина не успевает ничего понять, не успевает даже испугаться, как ее машина, кувыркаясь в воздухе, падает с моста под ужасающий грохот раскалывающегося самолета, заглушающий любые крики. От этой мысли сознание Вельяминова заволокла черная, тягучая пустота, сквозь которую едва слышно пробивались отдельные звуки.
— Мистер, мы приехали, — два раза повторил водитель, с испугом глядя на странного пассажира.
— А? Хорошо, подождите меня здесь.
Вельяминов выскочил из машины и вбежал в полицейский участок. Найти сержанта Бонзу не составило труда — он сидел за стойкой дежурного и первый приветствовал его традиционным вопросом:
— Can I help you?[3]
— Могу я узнать, — задыхаясь от волнения, проговорил Аполлинарий Николаевич. — Вы только что давали интервью Си-эн-эн. Могу я узнать, нет ли среди владельцев тех машин… Ну, вы понимаете, что я имею в виду… Нет ли среди них машины, принадлежавшей мистеру Познански?
— Минуту.
Сержант Бонза сверился со списком, лежащим перед ним на столе, после чего вскинул на побледневшего Вельяминова доброжелательные глаза и сочувственно улыбнулся:
— Сожалею, но…
— Нет?
— Мне очень жаль, но машина мистера Познански была зафиксирована среди тех, кто въехал на мост, но ее не было среди тех, кто с него выехал.
— Вы хотите сказать… — Лицо Вельяминова так исказилось, что сержант поспешил задать еще один традиционный вопрос:
— Are you all right?[4]
— Не знаю, не понимаю… То есть его машина… Повторите, пожалуйста, я иностранец и не очень хорошо понимаю по-английски. Что вы сказали?
— Боюсь, что мистер Познански ехал по мосту в тот самый момент, когда все это произошло. Самолет сбил его машину, и она затонула. Мне очень жаль. Это был ваш родственник?
— Да.
Шатаясь, Аполлинарий Николаевич вышел на тротуар перед полицейским участком. Он так растерянно оглядывался по сторонам, что водитель такси вылез из машины и окликнул его. Вельяминов кивнул, подошел и забрался внутрь. Ни мыслей, ни чувств, ни сил уже не было.
Сначала он назвал было адрес Познански, но по дороге почувствовал, что его гложет какое-то адское, нестерпимое чувство голода. Остановив машину, он вышел, расплатился и тут же столкнулся с какой-то немолодой американкой, державшей на руках карликового пуделя. Извинившись, Аполлинарий Николаевич машинально потер лоб рукой и, толкнув дверь, вошел в первую попавшуюся забегаловку. С трудом пережевывая сандвич и запивая его пепси-колой, он постоянно и как-то рассеянно тер лоб кончиками пальцев, словно пытаясь вспомнить что-то ускользающее, но необыкновенно важное. Мир вокруг, — а это был чужой, кипучий, самодовольный деловой мир, — как будто нахлопнулся на него гигантским ватным колпаком, и он задыхался внутри, с трудом управляя своими действиями.
Сейчас, когда он потерял семью, ему была абсолютно непонятна осмысленность всего окружающего. Выйдя на улицу, Вельяминов пошел сам не зная куда. Он с недоумением останавливался перед витринами, по три раза, чтобы понять смысл, читал рекламные вывески, с тупой злобой всматривался в спокойные лица прохожих и все думал — зачем все это? Что он здесь делает? Какой смысл во всем этом людском муравейнике? Наконец ему захотелось куда-нибудь сесть и выпить. Увидев вывеску, в которой мелькнуло слово bar, он вошел внутрь. Присев за стойку и заказав две двойные порции виски, Аполлинарий Николаевич полез в карман пиджака за деньгами. В бумажнике, кроме денег и визитных карточек, лежала его любимая фотография Антонины, сделанная три года назад, на очередную годовщину их свадьбы.
«Милая моя, единственная, — думал он про себя, вглядываясь в любимые веселые глаза и ослабляя душивший его узел галстука, — неужели тебе знакома смерть, хотя ты создана для жизни? Что с тобой стало и что ты со мной сделала?»
В этом заурядном нью-йоркском баре, где, несмотря на общенациональный траур, виднелись раскрасневшиеся, самоуверенные, оживленные лица и слышался победный американский клекот с трудом понимаемой им сейчас английской речи, Аполлинарию Николаевичу почему-то упорно приходили на ум полузабытые строки Тютчева, написанные великим поэтом уже в «пенсионном» возрасте после смерти его молодой возлюбленной:
Во сне ли это снится мне, Или гляжу на самом деле, На что при этой же луне
