– Кто такой Дэвид Харт? Абсолютно взбешенная, она обернулась.
– Дэвид мой друг. Хороший, добрый человек, который никогда не осуждает, никогда не критикует и никогда не терзает меня глупыми вопро…
Но договорить Клаудия не успела, так и оставшись стоять с открытым ртом, ибо ее речь на полуслове прервал резкий визг шин небольшого фургона, из тех, что доставляют на дом продукты, который мчался прямо на нее. Она впала в какое-то оцепенение, а вокруг нее происходило некое действо, воспринимаемое ею кадрами замедленных съемок. Фургон вперся на тротуар, она успела увидеть лицо водителя, искаженное болью… или яростью? Бог знает! А по всему пути следования взбесившейся машины раздавались визгливые крики. Габриел тотчас схватил ее, поднял и отбросил к стене дома. Обхватив себя руками, она сгруппировалась и, падая на тротуар, перекатилась, чудом вспомнив то, чему учил ее Тони, объясняя, как правильно надо падать при неудачном приземлении с парашютом, чтобы ничего себе не повредить и не набить лишних шишек. Кстати, во время своего первого в жизни прыжка с парашютом она этим методом воспользоваться забыла. Как странно, что в эти краткие мгновения она умудрилась вспомнить пресловутого Тони с его уроками. А теперь вот лежала на тротуаре, отчаянно и безуспешно пытаясь набрать в легкие достаточно воздуха, чтобы закричать.
Вокруг стояла неестественная тишина.
Потом звуки начали наполнять жуткую пустоту безмолвия, воцарившуюся было вокруг нее. Сначала она услышала, как во что-то со страшным скрежетом врезался фургон. Потом увидела множество ног, устремившихся к ним. Кто-то начальственным криком приказывал – кому? – вызвать «скорую помощь» и пожарную команду. Какой-то глухой стон. Вдруг она поняла, что стонут рядом с ней, и заставила себя открыть глаза.
Ее глаза находились в нескольких дюймах от серой поверхности тротуара, и она не сразу сообразила, почему это так. Потом вспомнила о Габриеле и повернула голову. Он лежал в нескольких футах от нее. Ужасающе неподвижный. А возле его головы зловеще поблескивала лужа крови. И только тогда она закричала.
Уже несколько часов Клаудия сидела рядом с ним, ожидая, когда он окончательно отойдет от анестезии. Два раза он был близок к этому. Один раз даже что-то проговорил, но она видела, что он не вполне еще пришел в сознание.
Теперь, когда он повернул голову, когда она увидела, что его синие глаза ясны и осмысленны, ярко выделяясь на фоне неестественно бледной кожи, когда он улыбнулся, она встала с осточертевшего стула, взяла его за руку и прошептала:
– Габриел.
– Мне нравится твоя новая прическа. Прости, я не успел сказать тебе раньше.
– Нет, милый, молчи.
Черт! Не хватало еще разреветься! Но именно сейчас, когда он пришел в себя, на глаза ее навернулись слезы.
– Ты не поранилась?
Она всхлипнула, не в силах совладать с переполнявшими ее чувствами.
– Благодаря тебе. Ты спас мне жизнь.
– Вовсе нет. Если бы я не задержал тебя на улице, ты находилась бы в доме, в полной безопасности.
– Не совсем так, Габриел. – Она колебалась. – Ведь это не несчастный случай. Он пытался убить меня. Именно то, о чем ты и хотел предупредить меня, разве не так? Ты говорил, что есть кто-то еще.
– Кто он? Кто тот человек в фургоне?
Она назвала ему имя, которое он знал, которое знали многие, и догадка озарила его сознание.
– Тот, что погубил твою мать? Клаудия кивнула.
– Но почему?
– Почему он напал на меня? – Она пожала плечами. – Кто его знает. Папа убежден, что во всем виноват фотограф. На снимке, который напечатали в газетах, я очень похожа на мать в ее лучшие дни, а фотограф еще настоял на том, чтобы я и волосы причесала, как это делала она. Я даже надела одно из ее платьев. Он, вероятно, узнал его, вспомнил. Возможно, он сам когда-то купил его для нее.
Клаудия прикрыла глаза, пытаясь отогнать видения пережитого ужаса. Габриел подождал немного, потом тихо сказал:
– Отмщение?
– Да, полагаю, он давно свихнулся, но со стороны до последнего времени это совсем не было заметно.
И вот, увидев в газете снимок, он решил, что она вернулась мстить ему, разоблачить его. Разве это не действия сумасшедшего? Нападая на меня, он сражался с призраком мертвой женщины, от которого никак не мог избавиться. Попытка загнать джина обратно в бутылку. Ужас еще в том, что я все время находилась на виду. Я умудрилась три раза за четыре дня выступить на телевидении, мы как раз делали передачи о будущей постановке «Сыщика». Чувство вины, как видно, было у него всепоглощающим и за все эти годы вконец истерзало его мозг. Так что хватило одной фотографии, чтобы он совсем сдвинулся. Фотография явилась последней каплей. Знаешь, он ведь погиб.
– Погиб? Ну что ж. Согласись, для него это не самый страшный исход. Отмучился, как говорится. К тому же и смерть его наверняка подадут в газетах как следствие сердечного приступа. Или выдумают еще что-нибудь, столь же безобидное.
– Надеюсь, что так. Пусть мертвецы сами хранят свои тайны.
– Ох, как я рад, что все кончилось. – Он посмотрел на часы, видневшиеся за стеклянной стеной палаты, и деловито спросил: – Дорогая, ты не опоздаешь в театр?
– В театр? Я?
– Кто-то же должен играть в вечернем спектакле. Потерю ведущей актрисы, хотя бы на вечер, пресса наверняка расценит как крупное невезение театра. Видишь, я уже слегка поднаторел в специфике вашей артистической жизни. Но ты можешь спокойно покинуть мое ложе, у меня хватит терпения тебя дождаться.
– Ну, про нашу артистическую жизнь, Габриел, ты еще знаешь далеко не все. В театре полно актрис, только и ждущих счастливого случая. Сегодня какой-нибудь девчушке, которая до сих пор играла опостылевшую роль горничной, выпал шанс сыграть Аманду, а кому-то из массовки посчастливится получить освободившуюся роль горничной. Мечты, как ты понимаешь, могут и должны исполняться.
Она надолго замолчала, задумавшись о чем-то своем.
– Клаудия! – окликнул он ее, возвращая из мира грустных воспоминаний.
– Вот и я хочу… Ну, словом, я хочу признаться тебе, Габриел Макинтайр, что в мире не существует спектакля, фильма, телевизионного сериала или какой-нибудь выдающейся роли, которые заставили бы меня сейчас покинуть тебя.
Он ничего не ответил, и она уставилась на свои руки, нервно перебиравшие уголок простыни.
– Ты запросто мог погибнуть, – вновь заговорила она после довольно продолжительной паузы. – Понимаешь, все время до приезда «скорой помощи» и потом, уже здесь, я думала только об одном, что ты вот сейчас умрешь, так и не услышав того, что я давно хотела тебе сказать. Что я люблю тебя, очень сильно люблю. Мне страшно было, что ты этого так и не узнаешь, хотя, может быть, тебе это все равно. Но мне почему-то жутко хотелось, чтобы ты это знал. – Он продолжал молчать, и она договорила: – Вот я и призналась, а дальше… дальше, как сам знаешь.
