Когда у николаевской эпохи и на самом деле не было никаких великих замыслов, когда люди, от мала до велика, не вовлечены в некое соборное народное действо, они и впрямь развлекаются каждый по-своему. Кто летает на стерхах, кто строит себе дворцы, кто пописывает романы, кто коллекционирует девиц, кто не против и повоевать…
А ведь и на самом деле Михаил Лермонтов не столько про себя всё это описывает, сколько про пороки всех времен и всех народов, лишенных великого смысла существования. Разве что на своем примере, но как далеко он ушел в своих вымыслах и фантазиях от своего примера. Потому и получилась не "Исповедь" Руссо, уже ныне и полузабытая, а великая развязка человеческой комедии. Человек теряет свое предназначение, свою связь с Небом и уходит в предельную пустоту.
Это одновременно и самый русский, и самый европейский роман. Впрочем, и сам Михаил Лермонтов — это посредник между небом и землей, между вечностью и сиюминутностью, между глубинной Русью и древним кельтским Западом.
Роман уже сразу после выхода поразил как русских, так и иностранных писателей. В восторг пришел даже требовательный Николай Гоголь: "Никто еще не писал у нас такою правильною, прекрасною и благоуханною прозою. Тут видно больше углубленья в действительность жизни — готовился будущий великий живописец русского быта".
Поразительно, что декабрист Кюхельбекер практически повторил слова Николая I: "В последние дни прочел я… "Героя нашего времени" ‹…› Лермонтова роман — создание мощной души: эпизод "Мери" особенно хорош в художественном отношении; Грушницкому цены нет, — такая истина в этом лице; хорош в своем роде и доктор; и против женщин нечего говорить… а все-таки! Все-таки жаль, что Лермонтов истратил свой талант на изображение такого существа, каков его гадкий Печорин…"
Впрочем, не в восторге был от образа Печорина и Иван Гончаров: "…Чацкий, как личность, несравненно выше и умнее Онегина и Лермонтовского Печорина. Он искренний и горячий деятель, а те — паразиты, изумительно начертанные великими талантами, как болезненные порождения отжившего века. Ими заканчивается их время, а Чацкий начинает новый век — и в этом все его значение и весь "ум".
И Онегин, и Печорин оказались неспособны к делу, к активной роли, хотя оба смутно понимали, что около них все истлело. Они были даже "озлоблены", носили в себе и "недовольство" и бродили как тени с "тоскующею ленью". Но презирая пустоту жизни, праздное барство, они поддавались ему и не подумали ни бороться с ним, ни бежать окончательно. Недовольство и озлобление не мешали ‹…› Печорину блестеть интересной скукой и мыкать свою лень и озлобление между княжной Мери и Бэлой, а потом рисоваться равнодушием к ним перед тупым Максимом Максимычем: это равнодушие считалось квинтэссенцией донжуанства. Оба томились, задыхались в своей среде и не знали, чего хотеть…"
Интересно, что Михаил Лермонтов вслед за Александром Пушкиным взял для героя северную русскую реку, то есть чисто русское явление. Онегин — от родной мне реки Онеги, а Лермонтов забрался еще севернее и выбрал реку Печору. Там уж никаких иностранцев в то время не нашлось бы. Следующим героем должен был стать Мещорин, от полярной реки Мещоры. Но не нашлось такого таланта. Да и описывать уже было нечего.
Уже в советское время третий Толстой тоже сказал свое слово о романе: "…Лермонтов-прозаик — это чудо, это то, к чему мы сейчас, через сто лет, должны стремиться, должны изучать лермонтовскую прозу, должны воспринимать ее как истоки великой русской прозаической литературы.
…Лермонтов в "Герое нашего времени", в пяти повестях: "Бэла", "Максим Максимыч", "Тамань", "Княжна Мери" и "Фаталист", связанных единым внутренним сюжетом — раскрытием образа Печорина, героя времени, продукта страшной эпохи, опустошенного, жестокого, ненужного человека, со скукой проходящего среди величественной природы и простых, прекрасных, чистых сердцем людей, — Лермонтов в пяти этих повестях раскрывает перед нами совершенство реального, мудрого, высокого по стилю и восхитительно благоуханного искусства.
Читаешь и чувствуешь: здесь всё — не больше и не меньше того, что нужно и как можно сказать. Это глубоко и человечно. Эту прозу мог создать только русский язык, вызванный гением к высшему творчеству. Из этой прозы — и Тургенев, и Гончаров, и Достоевский, и Лев Толстой, и Чехов. Вся великая река русского романа растекается из этого прозрачного источника, зачатого на снежных вершинах Кавказа…"
"Не могу понять, как мог он, будучи мальчиком, сделать это! Вот бы написать такую вещь да еще водевиль хороший, тогда бы и умереть можно!" — писал Антон Чехов Ивану Бунину. И он же далее: "Может быть, я и не прав, но лермонтовская "Тамань" и пушкинская "Капитанская дочка", не говоря уж о прозе других поэтов, прямо доказывают тесное родство сочного русского стиха с изящной прозой…"
Блестяще разобрал этот роман наш изобретательный стилист Владимир Набоков. Для него Печорин — романтическая тень Лермонтова, с чем я полностью солидарен. Свое предисловие к английскому переводу "Героя нашего времени", который писатель сделал из любви к Лермонтову вместе со своим сыном Дмитрием — "Lermontov М. А. Него of Our Time / Translated from Russian by Vladimir Nabokov in collaboration with Dmitri Nabokov" (NY: Doubleday Anchor Books, 1958), — Владимир Набоков начинает с разбора стихотворения "Сон":
"В 1841 году, за несколько месяцев до своей смерти (в результате дуэли с офицером Мартыновым у подножия горы Машук на Кавказе), Михаил Лермонтов (1814–1841) написал пророческие стихи:
В полдневный жар в долине ДагестанаС свинцом в груди лежал недвижим я;Глубокая еще дымилась рана,По капле кровь точилася моя.Лежал один я на песке долины;Уступы скал теснилися кругом,И солнце жгло их желтые вершиныИ жгло меня — но спал я мертвым сном.И снился мне сияющий огнямиВечерний пир в родимой стороне.Меж юных жен, увенчанных цветами,Шел разговор веселый обо мне.Но в разговор веселый не вступая,Сидела там задумчиво одна,И в грустный сон душа ее младаяБог знает чем была погружена;И снилась ей долина Дагестана;Знакомый труп лежал в долине той;В его груди, дымясь, чернела рана,И кровь лилась хладеющей струей.
Это замечательное сочинение (в оригинале везде пятистопный ямб с чередованием женской и мужской рифмы) можно было бы назвать "Тройной сон".
Некто (Лермонтов, или, точнее, его лирический герой) видит во сне, будто он умирает в долине у восточных отрогов Кавказских гор. Это Сон 1, который снится Первому Лицу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
