Я глазам своим не мог поверить. Она стояла! Ее задние ноги жалобно подрагивали, хвост, облысевший и шелушившийся, был по-прежнему опущен. Но в глазах исчез страх смерти, хотя боль еще читалась в ее взгляде.
Араб сделал ей небольшое покрывало из пары брюк цвета хаки, перевязал раны на передних лапах какими-то тряпками. Армянин пояснил, что они промыли раны вином и маслом — то же средство, которым воспользовался евангельский добрый самаритянин, исцеляя раны путника.
Казалось, собака каким-то образом понимала, что я являлся причиной ее нынешнего благополучия, и неожиданно сделала нечто, меня поразившее: подошла ко мне и положила морду мне на колено. В этот миг я решил, что, несмотря на ее крайнее истощение, раны, шелудивость и язвы, я каким-нибудь образом все равно заберу собаку с собой в Англию.
Я подумал о том, как необычно, что столь малые деньги и обычное участие могут настолько изменить судьбу живого существа. Бедная собака неделю назад была побита камнями и выброшена на смерть, а теперь являлась центром внимания всей деревни. Она ведь стала протеже богатого сумасшедшего англичанина.
Я спросил у армянина, что случится, если я ее не заберу.
— Этот человек, — он указал на араба из святилища, — будет присматривать за ней, покуда вы платите, но когда оплата кончится, он выгонит ее, потому что слишком беден, чтобы покупать для нее пищу.
Я казал ему о своем намерении забрать собаку в Иерусалим. Он покачал головой. Палестинская таможня не позволит провезти собаку в таком состоянии. А если у меня будет правительственный документ? Да, тогда другое дело.
Он согласился кормить собаку и ухаживать за ней, а я дал бакшиш.
— Пусть собаку так и зовут, — сказал я. — Бакшиш.
Эту шутку поняли все!
Я уехал, пообещав, что либо сам вернусь за собакой в Баниас, либо пришлю кого-нибудь забрать Бакшиша в Палестину. Отъезжая, я слышал, как местные дети кричали вслед:
— Абу кельб! Абу кельб!
Несколько недель спустя я получил следующее письмо:
Мой дорогой друг мистер Мортон, я рад, что получаю искреннее удовольствие, установив отношения с Вами, которые начались собакой. Вы сможете оценить ее гостеприимство. Я привез большой кувшин морской воды из Сидона и мою ее каждый день, утром и вечером. Теперь ей лучше, чем раньше. Надеюсь, мы не забудем друг о друге, а я всигда гатов исполнить ваши задания. Извините за ашипки, потому что последняя война с Турцией в 1920 году, каторая закончилась через два года общей хрестианской иммеграцией, разрушила наше будущее и хорошую жизнь. Храни вас Бог до нашей встречи,
ДжонПисьмо было от замечательного таможенника из Баниаса. Итак, теперь он омывал собаку водами Сидона.
Это звучало впечатляюще.
Через несколько дней я смог, благодаря любезности палестинского правительства, получить бедняжку Бакшиша — через таможенников, которые разместили ее на псарне в Иерусалиме; возможно, со временем и арабы поймут, что не только люди могут чувствовать и страдать.
Информация была обнадеживающей. Я уже видел, как выгуливаю Бакшиша в Гайд-парке и вожу на трамвае в Сассекс-Даунз. А потом вдруг я получил письмо с известием, что она мертва — все-таки сказались травмы.
«Зная, как вы о ней заботились, — писала миссис Рейнольдс, взявшая на себя попечение о собаке, — я похоронила ее в собственном саду, так что можете думать, что она спит среди горных цветов».
Когда я вновь оказался поблизости от Баниаса, я заехал в деревню, чтобы поблагодарить Джона за его доброту. Взрослые и дети собрались вокруг машины с криками «абу кельб!» и заглядывали внутрь в надежде увидеть Бакшиша. Я сказал, что собака умерла.
— На то воля Аллаха! — кивали они.
Они смотрели на меня с почтительным сочувствием, как на каждого, кто пытается бросать вызов неоспоримой воле Бога. Даже Джон, добрый самаритянин, сказал, что это к лучшему, а когда я приеду в Алеппо, он подарит мне двух отличных собак. Даже он не понимал, что мученические глаза бедняги Бакшиша выделяли эту собаку из череды всех псов на свете.
Глава девятая
Десятиградье и Петра
Я отправляюсь на поиски крепости Макер, в которой Саломея плясала перед Иродом. В Трансиордании брожу по улицам одного из римских городов Десятиградья, знакомлюсь с Арабским легионом и наконец попадаю в горы, где нахожу то, что осталось от Макера. Еду в город крестоносцев Эль-Керак и пересекаю пустыню, чтобы увидеть Петру.
1
Большинство путешественников согласятся, что перед отправлением в поездку в их воображении всегда рисуются два-три места, которые особенно манят. Порой эти места оправдывают надежды, чаще приносят горькое разочарование.
Задолго до того как я впервые ступил на Святую Землю, я был твердо намерен посетить Макер. Так называется крепость в Моавии, где Саломея плясала перед Иродом Антипой и где был обезглавлен Иоанн Креститель. Однако, столкнувшись с проблемой непосредственно, я обнаружил, что лишь немногие бывали в Макере и что упоминания об этом месте в литературе последнего столетия можно пересчитать по пальцам одной руки. Это, естественно, еще больше разожгло мое любопытство.
Макер, или Эль-Машнака, «место повешения», как называют его арабы, лежит на вершине одной из диких гор Моавии, к востоку от Мертвого моря. Туда не ведут никакие дороги, а в горах полно вооруженных кочевников. В Иерусалиме мне сказали, что нельзя отправляться туда без полицейского эскорта и что самое лучшее — добраться до Трансиордании и проконсультироваться с властями в Аммане.
Итак, ранним утром я покинул Иерусалим на машине и поехал в сторону Иерихона. Я видел великолепную панораму солнца, встающего над дикими Моавскими горами, освещающего неподвижные воды Мертвого моря и сияющего над странными силуэтами гор и холмов долины Иордана. Палестина заканчивалась, начиналась Трансиордания, когда я пересек мост через Иордан, известный как мост Алленби. Это армированный железом армейский мост, и когда вы двигаетесь по нему, настил громко скрипит.
После моста Алленби дорога сбегает в прекрасную зеленую долину. За сплетением ветвей олеандров и зарослей ежевики открывался вид, о котором я просто обязан упомянуть: старая немецкая гаубица, словно лягушка, присела в кустах. Это была пресловутая «Иерихонская Джейн», из которой турки обстреливали Иерихон во время войны.
Я заметил у дороги пастуха, сидевшего с ружьем между колен. Чуть дальше мимо прошли три араба с длинноствольными мушкетами за спиной, а на груди у них красовались патронташи. Арабы в Палестине и Сирии ходят без оружия, во всяком случае, формально они все разоружены, но в Трансиордании сохранился национальный спорт — набеги на соседей, и выяснилось вдобавок, что разумнее всем носить оружие, чтобы предотвратить кровавые нападения.
