И то правда — ведь не каждый день встречаешь на пороге невесть откуда взявшейся хибары столь странную парочку: юношу в драной хламиде с капюшоном, из-под которой выглядывает край нарядного щегольского хитона, и угрюмого шестилетнего мальчишку, с головой завернувшегося в женский шерстяной пеплос (у матери отобрал, что ли?!) и сосредоточенно жующего лепешку с чесноком.
Перед юношей и мальчишкой стояли кувшин и два кубка.
Ветер принюхался, поморщившись (мешал запах чеснока), и с некоторым трудом определил, что в кувшине — вино. Причем, судя по силе аромата, не очень-то и разбавленное.
Затаив дыхание, ветер подкрался поближе и стал слушать.
— Кыш отсюда! — негромко сказал юноша в хламиде.
Ветер сделал вид, что не расслышал.
— Я кому сказал?! — прикрикнул юноша, плеснув вином в наветренную сторону. — Ты что, Эвр,[41] думаешь, я тебя не узнал? А ну дуй подальше!
Эвр — а это был именно он — разочарованно вздохнул и полетел прочь.
Ну а поскольку вокруг, кроме ветра, больше никого не было, значит, и удивляться было теперь некому и нечему.
— …ну и что сказал Владыка? — Две жилистые мальчишеские руки высунулись из-под пеплоса и, отложив лепешку, с некоторым усилием приподняли высокий кувшин, украшенный затейливым орнаментом.
— И мне плесни-ка, — голос Гермия звучал скучно и отстраненно. — Владыка… для дяди тени язык развязать — легче легкого. А Галинтиада и без того болтливая. В общем, все догадки подтвердились.
— Про Гигантов?
— Про них. Павшие в Тартаре и впрямь породили новое племя — смертное, но неуязвимое для Семьи. Так что, Амфитрион, скоро жди переполоха. Большущего…
— Как скоро? — Вино, булькая, полилось в кубки.
Создавалось впечатление, что Амфитрион задает вопросы только для поддержания беседы и ответы Гермия его мало интересуют; но так ли это было на самом деле, неизвестно.
— Как скоро, спрашиваю?
— Не знаю. И Аид не знает. Скоро. Лет через десять. Или через двадцать. Или через сто.
Некоторое время мальчик и юноша молчали, не глядя друг на друга.
— Что там твоя… Алкмена? — осведомился наконец Лукавый, по-прежнему глядя в сторону и вертя в руке наполовину опустевший кубок.
— Да так… замуж собирается. Говорит, хочу старость спокойно прожить.
— За кого?
— Приехал тут один… Радамант-законник. Сватается. Наверное, скоро свадьба будет…
— А-а… знаю. Это его с Крита изгнали — вот он в Беотию и перебрался.
— Человек-то он хоть какой? Как думаешь, Гермий?
— Человек? Да вроде ничего. Во всяком случае, честный.
— И то хорошо. Его что, за честность с Крита турнули?
— Угу, — кивнул Гермий.
— Ясно. Был у Алкмены муж Амфитрион-Изгнанник, теперь будет Радамант-Изгнанник, и дотянут они до смерти… спокойно.
— Дотянут. А как дальше — не знаю. У дяди на этого Радаманта свои виды. В судьи, говорит, его к себе возьму. Хорошие судьи, говорит, только из людей получаются… и то лишь после смерти.
Помолчали.
Отхлебнули.
Амфитрион доел лепешку, извлек откуда-то из складок пеплоса другую и стал сосредоточенно натирать ее припасенной долькой чеснока, посыпая сверху крупной зернистой солью.
— Про Алкида что-нибудь слышно? — как бы между прочим спросил он.
— Сразу про двух. Один, рассказывают, по Пелопоннесу бродит, другой уже три месяца, как на «Арго» из Иолка уплыл. И оба — Алкиды.
— Подробнее, — не то попросил, не то приказал Амфитрион.
— Куда уж подробнее… Говорю, один сперва у вашего знакомца Теспия объявился. Теспий его очистил от скверны — как басилей и по старой дружбе, — а Алкид возьми и исчезни к вечеру. Не впрок, видать, очищение пошло…
— А тебе — впрок? Тебе бы после такого впрок пошло, Лукавый?! Отвечай!
— Не злись, Амфитрион. Говорю, что знаю. А знаю, что один Алкид от Теспия ушел, а второй сейчас на «Арго». Где-то возле Мизии плывет.
— Ты его видел? — Амфитрион плотнее завернулся в шерстяной пеплос, которого вполне хватило бы на две накидки для шестилетних мальчишек.
— Видел… только не пойму — которого?! Смурной весь, неразговорчивый, любовника себе завел — тихий такой мальчик, Гиласом зовут. На Лемносе остановку делали — там одни бабы, мужиков нет, местные красавицы под Пана лечь готовы! — так нет, даже на берег не сошел, все с этим Гиласом возился. Я, конечно, понимаю — бывает… у меня у самого от этой дуры Афродиты сын — Гермафродит…
— Ничего ты не понимаешь, бог, — хрипло бросил Амфитрион. — Просто от мальчиков детей не бывает. Которых можно убить. Ификл это… который на «Арго».
— Ты уверен? Почему он тогда назвался Алкидом?
— Уверен. Каждый из них винит себя. Алкид — сам знаешь, за что… А Ификл, спасая меня, убил двоих служителей Тартара у алтаря в момент принесения жертвы. И теперь он считает, что это и была та жертва, из-за которой… короче, Ификл считает себя виновным. И знает, что, пока оскверненный Алкид-безумец бродит по Элладе, — найдется немало желающих убить его, снискав славу и милость богов.
— А так?
— А так — Алкид уплыл на «Арго». Ищи-свищи! Брата он прикрывает, вот что…
— Так Теспий же его очистил!
— А многие об этом знают?
Помолчали.
Гермий, собравшийся было вновь наполнить свой кубок, передумал и сделал большой глоток прямо из кувшина.
Потом еще один.
— А что Зевс? — Амфитрион первым нарушил затянувшуюся паузу.
— Папа? Сияет от счастья. И изо всех сил пытается это скрыть — видишь, какая погода?! Еще бы, такой повод отправить героя на подвиги! Во искупление. Всыпал Гере для порядка…
— Сияет, значит, — как эхо, глухо повторил Амфитрион, и Гермия передернуло от старческого дребезжания этого детского голоса.
— Вот только папа еще не решил, — с нарочитой бодростью продолжил Лукавый, — куда Алкида лучше послать? То ли в Фессалию, лапифов с кентаврами гонять, то ли в Микены, на службу к Эврисфею, сыну Сфенела. Все-таки Микены — это серьезно, у всех на виду; да и папа как-то сдуру поклялся, что быть Эврисфею владыкой над всеми Персеидами! Он небось Алкида в виду имел, а Гера этому микенцу семимесячному роды ускорила… ну, сам знаешь!
— Микены? — вдруг словно очнулся Амфитрион, но тут же поспешил взять себя в руки. — А что, это мысль… у моих парней оба деда — законные микенские ванакты! Слушай, Гермий, это просто гениально: герой и прямой наследник, совершающий подвиги по указке недоношенного ублюдка, захватившего власть! То-то Эврисфей обрадуется, когда увидит нас в Микенах!
Мрачная ирония переполняла сказанное.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
