Читаем без скачивания Скажи изюм - Василий Аксенов

Огородниковы тоже присутствовали. Акция в Старой Рузе оказалась для Насти хорошим предлогом, чтобы вытащить Макса на люди, на вольный воздух. После адреналинового шквала на 86-м километре Симферопольского шоссе Огородников никак не мог прийти в себя. По нескольку раз в день его охватывало то, что он стал называть «элементарными агониями», т.е. приступ «пустот», головокружений и тошноты. В промежутках между ними он предпочитал сидеть в кресле и тупо смотреть все подряд телевизионные программы. Его потрясала мысль, что на его жизнь совершено покушение… или имитация покушения?… может быть, все-таки покушение?… может быть, просто клюнул носом тот шоферюга?… и все-таки ошеломляет присутствие в близлежащем пространстве отряда могущественной власти, озабоченного именно Максом Огородниковым, именно идеей искоренения его личности. С какого хера они все-таки сорвались? На артистическую дурость звереть с такою силой? Откуда вообще они такие взялись с претензией на полную русскую власть? Разве Русь раньше не терпела скоморохов?

Третьего дня Харрисон Росборн добавил пищи для таких размышлений. «Источники» шушукаются, что секретарь ЦК Жериленко предлагает в отношении «Изюма» и «Нового фокуса» какие-то определенные акции. «Источники» шушукаются в ночи, эдакие бахчисарайские фонтаны. Неограниченные диктаторы, соль русской земли, хозяева самого большого в истории склада взрывчатки, на тайном толковище решают дело одной богемной компании. Скажите, Харрисон, презираете Россию?

Росборн с трубкой. Оплот человечества – англо-шотландское просвещение. Прежде он, да, презирал Россию, но сейчас научился не переносить большевизм на народ. Это нелегко, мой друг. О, да, нелегко. Революция проводит колоссальную селекцию в общем-то нелучшего человеческого материала. Скажем так – человеческой дряни. Она всплывает. В любом народе дряни немало, но не на всех еще обрушилась теоретическая революция. Я говорю «теоретическая», потому что к жизни и к жизненному опыту она не имеет никакого отношения. Как тут не стать метафизиком?

К чертям все это дело, сказала Настя сегодня утром. Смотри, Ого, еще день прошел, а ты все еще не расстрелян. Поехали в Старую Рузу, подышим русским концептуализмом. Поехали. Макс даже камеру взял и, сидя на бугре, в том местечке русской земли, где на скоморохов сроду не охотились, сделал несколько снимков.

После полутора часов усилий веревка была полностью вытянута из рощи и теперь лежала основательной кучей у подножья бугра, как бы напрашиваясь в памятники большому событию отечественной культуры. Хотели было уже открыть шампанское, но тут по краю поля проехали два газика-«козла» и тут же из-за рощи стала вытягиваться вторая, незапланированная часть перформанса – цепь дружинников. Жаль, пулемета нет, сказал Жеребятников, бутылками не отобьемся. Газики подъезжали с тыла. Операция была тактически продумана.

Из машин выпростались милиционеры и пара начальников в штатском. Всех попросим предъявить документы! Дружинники подходили, сияя идиотскими улыбками. А по какому праву, рявкнул Жеребятников. Молодежь покорно вытаскивала занюханные документики. У такого рода молодежи самые добротные советские ксивы почему-то очень быстро затаскиваются. А на каком основании, продолжал по старой лагерной привычке «качать права» Шуз. Капитан милиции улыбчиво пообещал: найдем, найдем основания. Да что вы, господин Жеребятников, как-то странно волнуетесь, сказал Васюша Штурмин – в правом глазу монокль. Ничего особенного не происходит, дело, ей-ей, вполне заурядное.

Граждане, громко объявил капитан, все задержаны до соответствующих распоряжений. Попрошу следовать за мной. Большая группа людей, похожая с птичьего полета на демонстрацию сторонников земельной реформы, двинулась через безобразное поле озимых. По дороге к поселковому клубу, то есть к месту задержания, дружинники перемешались с артистами, обменивались сигаретками. Любопытные задавались вопросы. А вы чего хотели веревкой-то сказать? Чтобы вся колхозная система удавилась? Или насчет советского рабства?

Едва разместились в клубе, как прикатило «соответствующее распоряжение» в лице Сканщина Владимира Гавриловича. Он стал с озабоченным видом бегать туда-сюда, от начальства к задержанным, хлопотливо выяснял мелкие неточности с пропиской, иногда, как своим, делал художникам большие глаза и разводил руками – что, мол, с деревенщины возьмешь! Огородников издали наблюдал своего «куратора», и вдруг пришло в голову, что вся эта история и тому не проходит даром. Пропала недавняя комсомольская округлость. Не был бы чекистом, можно было бы подумать, что в глазах иной раз мелькают светлячки отчаяния…

Вскоре все были освобождены и отправились на электричку, усталые, но довольные: перформанс удался, лучше не закажешь! Устроило всех и объяснение, данное представителем местных властей. У нас здесь рядом желудочный курорт, приходится проявлять повышенную бдительность.

II

Буколическое настроение, увы, продержалось недолго. Еще до рассвета пронесся телефонный смерч. Ночью арестован Жеребятников, прошли обыски у Пробкина, Чавчавадзе, Штурмина, Дукера, Марксятникова, даже у умирающего Германа… Конфискованы экземпляры альбома как оригинальные, так и уже поступившие контрабандой из-за моря в роскошном издании «Фонтана». Конфискованы также все отснятые пленки, корреспонденция, книги, пишущие машинки и даже орудия производства – фотокамеры… Всем подвергшимся обыску вручены повестки на допрос в прокуратуру. Буквально разгромлена «охотниковщина», там даже отдирали обои. Олеху и его датчанку «фишки» увезли с собой, допрашивали три часа, потом отпустили, взяв подписку о невыезде. Позднее пришли новости из Тарту – там арестован профессор Юри Ури.

К Огородниковым не пришли, хотя под окном в ту ночь стояли две машины, а со стройки в окно светил сильный прожектор.

III

– Ведь ты же обещал, что не будет жертв! Ты называл себя политиком крупного масштаба!

– А ты в этом еще сомневаешься?

– Теперь, после арестов и обысков, сомневаюсь!

– Напрасно. Взгляни трезво. Жеребятников – настоящий враг, почти такого же калибра антисоветчик, как Огородников. После его ареста Максу деваться некуда, любой шаг ведет – к пропасти! Огородникову конец, и поделом – грязнейшее пятно в советской фотографии! Остальные… Ну что ж, открою тебе секрет… остальные у-це-ле-ют! Это согласовано мной, подчеркиваю мной, на уровне… ну, ты догадываешься. Тем, кто хочет нажить карьерный капитал за счет советской фотографии, придется утереться! Это не означает, однако, что «изюмовская» бражка выйдет сухой из воды. Придется отвечать перед коллегами, перед партией, перед народом!!! Не надо, не надо воды, я в порядке! Ишь ты, вообразили себя чистенькими, свободными художниками, мастурбируют на своей солидарности, на ложно понятом товариществе! Свободы сейчас нет! Нет нигде! Есть б-о-о-орьба-а-а!!!

– Ну нельзя же так! Ты губишь себя! Подумай о детях! Ну, вот возьми это и до дна! И вот эту таблетку, нет, две сразу!

– Теперь тебе все ясно?

– Да. Есть только один невыясненный вопрос.

– Догадываюсь.

– Тогда что же?

– Ты все-таки… произнеси!

– Ну хорошо. У него срывается поездка в Бразилию.

– А ты думаешь, мы в Бразилию пошлем такого сомнительного героя?

– А ты хочешь, чтобы он в дерьме вывалялся?

– Да!!!

– Я… умоляю тебя…

– Умоляешь? Это хорошо-о-о. Тогда только так.

– Как?

– Так, как ты не любишь.

– Нет! Я же предупреждала: так – никогда больше!

– Вот, вот…

IV

Святослав Герман сгорел, будто сухой лист. Последние несколько дней в Герценовском институте, оглушенный наркотиками, он почти не приходил в себя. Однажды правая его рука упала с кровати и угодила в тазик с водой. Тогда сидящие вокруг постели увидели на его лице блаженную улыбку. Кисть руки играла с водой. Он был хорошим пловцом, и, может быть, ему представлялись (вспоминались? воображались?) часы молодого счастья на пляже.

Приехала из Баку его пожилая жена и взрослая дочь. Оказалось, что у первоклассного московского холостяка всю жизнь имелась бакинская семья, в лоне которой он время от времени отсиживался, а потом, возвращаясь в «свой круг», на вопросы, где был, отвечал таинственными улыбками. Жена настояла, чтобы тело было отправлено в Баку и похоронено там рядом с могилами прадеда, деда и отца Славы, русских кавказцев, инженера, юриста и врача.

Проститься к моргу Герценовского института пришло человек сто из «оставшейся», как тогда говорили, Москвы. В толпе было несколько заплаканных женских лиц. Вечная Славкина любовь Полина Штейн-Клезмецова не обнаружилась. Стоял бледный, прямой, словно гвардейский офицер из прошлого, «космический герой» Андрей Древесный. «Изюмовцы» явились все. Георгий Автандилович произнес трехминутную речь: гений… рыцарь… неблагодарная родина… Сквозь крохотное окошечко цинкового гроба Слава и в самом деле казался рыцарем – каменное лицо, полное мрака и спокойствия.