не установил любимый зрительный контакт. В Костиной машине он расслаблен и умиротворен, агукая, посматривает на отца, сверяясь с ним в узком зеркале острым взглядом, а здесь витает незнакомый запах, чужой мужчина не обращает на него внимания, а я, вцепившись мертвой хваткой, сжимаю пузико, затянутое широкой эластичной лентой слинга.
— Охраняешь мамочку, карапуз, — таксист все же отмирает. — Немного осталось. Мальчик? — с вопросом обращается ко мне, встречаясь взглядом в зеркале, через которое, как правило, общается мой Костя с Тимофеем.
— Да. Сын.
— Не волнуйся, заяц. Еще минуты три и будешь на месте. Сколько ему?
— Пять месяцев, шестой пошел.
— Щёки, как ёлочные шары. А глазища…
Папины! Глубокий карий цвет — очень теплый, лукавый, но вместе с этим благородный. Мой малыш — вылитый его отец.
Водитель сбавляет скорость и поворачивает за угол. Я вижу знакомый парапет и замечаю фигуру мужа, стоящего на нем с широко расставленными ногами.
— Уже встречают?
Какой же он красивый и высокий! Костя улыбается и, подняв руку, размахивает, приветствуя нас.
— Сколько с меня?
— Сто пятьдесят.
— Наличными возьмете? — не отводя глаза от приближающейся к нам мужской фигуры, рукой шурую в сумке, разыскивая кошелек.
— Конечно.
Такси подкатывается впритык к забору, почти касаясь бампером каменной кладки, а капотом — ног мужа.
— Ждет! — посмеиваясь, таксист берет купюры и открывает свою дверь.
— Добрый вечер! — слышу, как здоровается с ним Костя.
— Добрый.
— Спасибо, что подвезли.
— Не за что. Смешной парень.
— Это мой сын! — Красов задирает нос, но краем глаза следит за тем, как я, не торопясь, выбираюсь из салона. — Привет, Тимофей Константинович.
— Так он Тимофей?
— Ага, — муж спрыгивает с парапета и подскоками подбирается ко мне. — Привет, Цыплёнок. Привет, барбосёнок, — тянется губами к маленькому лобику. — Жена, ты мороженое купила? — а он почти канючит?
Это что за новости?
— Ты голоден? — отступив, немного отклоняюсь верхней половиной тела.
— Тшш! Не бойся. Я немного выпил, Аська, — моргает поочередно каждым глазом. — Совсем чуть-чуть, но этого хватило. Был повод. Это ничего?
Вообще-то не очень! У нас в доме маленький ребёнок. Но он хозяин, а значит — без проблем, всё можно.
— Не дыши на Тиму, — легко отталкиваю, выставив ладонь.
— Лифчик, Цыпа. Ты обещала! — жалобно скулит и губами лезет в ухо. — Женщина, сынок, мороженое, последний августовский вечер. Блин! — муж подпрыгивает на месте. — Крестины послезавтра, — внезапно голосит, как ненормальный.
Сын переводит на него глаза и, мне кажется, что мелкий почти крутит пальцем у виска!
— Потише, пожалуйста, — пытаюсь усмирить подвыпившего мужика, но до меня наконец доходит смысл предложения, которое он громким голосом сказал. — А? — теперь мои глаза выскакивают, а я теряю речь. — Что? Ты? Это очень быстро. Мы не успеем.
— Успеем-успеем. Понимаешь, какое дело. У беспокойных Юрьевых через неделю ЗАГС намечен, так что нужно все сделать до важной подписи и Ромкиной свободы. Пусть останутся родителями нашему сыночку, а потом валят, — он резко убавляет тон и добавляет, хрипя и заикаясь, — к е-б-е-н-я-м! Он меня не услышал? — водит пальцем по бровке Тимофея.
— То есть? — обхожу его фигуру и направляюсь к приоткрытой входной двери. — Всего доброго, — прощаюсь с таксистом, уже забравшимся в салон машины и машущего нам рукой.
— До свидания, — курлычет Костя, а после обращается ко мне. — Окончательный развод, Цыплёнок. Ромка согрешил, а Оленька дала ему при всех по морде. Юрьев — гордый парень, но так-о-о-о-й придурок. Я его, между прочим, предостерегал. Нет же полез за членом и, прикинь, из мошны его достал. И всем так сразу стало жаль, что мы немного выпили с ребятами — от радости за Ромыча и в знак солидарности с Олей, которая, конечно же, права. Но…
Я резко торможу, почти заваливаюсь назад, потому как Костя хватает застежку моего бюстгальтера и, натянув резинку, удерживает как будто бы в стреноженном положении.
— Отпусти! — дергаю плечами.
— Я помогу? — муж шепчет мне в макушку. — Не злись, пожалуйста. Я дурачусь, но все прекрасно понимаю. Пахнет алкоголем, да?
Все равно ведь снимет. Пусть берет!
— Мне все равно.
— Ась, ничего не будет, но, — запустив под ткань горячую ладонь, расстегивает крючки и опускает половинки спинки, — дай, я хоть полапаю тебя. Мои малышечки, — Костя мягко накрывает одну грудь, бережно толкая в затылок сына. — Прости, Тимоша, но это что-то невообразимое. Вырастешь, барбос, — узнаешь!
А у меня, похоже, намечается дилемма? Сказать или не сказать ему о том, чем я намерена заняться с завтрашнего дня: четко сформулировать причины, представить имеющиеся варианты, обозначить будущие возможные выгоды и постараться убедить его, что это важно, важно для меня, потому как я отчаянно хочу встать на ноги и добиться пресловутой независимости, к которой всю жизнь шла; стать достойной, соответствовать новому статусу, а главное, сбросить вросшие корнями клички, которыми нас, сиротских беспризорников, наградила золотая шлюха, когда вопила с пеной у размалеванного рта:
«Дармоеды, жалкие бродяжки, доходяги, ущербные ублюдки, бастарды, отказники… Что ты смотришь, белобрысая девка? А ну, пошла!»
Глава 20
Один прекрасный день
Сын косится недобрым глазом на зардевшегося от важности и гордости Фролова, Юрьева рассматривает носки своих туфель, Ромка гипнотизирует её приподнятый из-за наклона головы затылок, покрытый шелковым платком, а я перебираю пальцы Аси, прокручивая нежные суставы.
— Не волнуйся, тихо-тихо, — шепчу, не обращаясь напрямую к ней. — Тимофей прекрасно держится. Еще ничего не началось, а ты его уже на долгую и счастливую жизнь в браке с кем-то отрядила. Ася, он мужчина, пусть и молочный пока, но его взросление — вопрос лишь времени. Ты что-то затеваешь? Я успею перехватить тебя или ты нырнешь угрём в купель вместо сына?
— Он сейчас заплачет. Посмотри, как надувает губки.
Не уверен, что пальма первенства в этом деле будет передана одетому в белоснежную крестильную рубашечку ребёнку, скорее, его мать устроит в церкви водопад.
— Ей-богу, Ася, нас попросят удалиться. Ты же понимаешь, что…
— Я никуда не уйду, — дергает рукой в попытках вырваться. — Мне больно и неприятно. Не делай так, пожалуйста.
Хм! В чем дело, синеглазка, волнуешься и почти не контролируешь себя?
— Почему Саша? — сквозь зубы говорит и полосует жутким взглядом стоящую перед нами мужскую спину, затянутую в белую рубашку.
«Саша»? Вот это да! Серьезно, что ли? С каких это пор писюша попал в разряд столпов почти аристократического общества?
— Ромка взял самоотвод. Ты забыла, что ли? — почти не раскрывая рта, ей отвечаю. — Скажем так, он уступил пока еще жене в последний раз. Ты что-то имеешь против? — обращаюсь к ней лицом. — Мне казалось, что мы обсудили его кандидатуру
