Я с силой взмахнул Фалькатой и глубоко рассек его гоплон. Клинок при этом безнадежно застрял в рассеченной бронзовой пластине, и он одним поворотом руки вырвал его у меня из рук.
Обезоруженный, я все еще преграждал ему путь, отражая удары его меча щитом, однако, к сожалению, постоянно отступая. Воины справа и слева от него были убиты, упал и я, хоть и не знаю почему. Он бросился куда-то мимо меня, однако я вывернул руку со щитом и, не успев подняться, что было силы ударил его по спине.
Но почему-то в руке у меня оказался вовсе не щит, а край плаща. И сам я, как оказалось, спал, завернувшись в этот плащ. Я сел и протер глаза; в ушах все еще звучал грохот битвы. Всюду валялись ничком убитые в лужах собственной крови – но мертвецы вдруг стали превращаться в обыкновенных спящих людей, которые не только дышали, но и порой шевелились. Леонид показался мне умирающим костром. Я встал и увидел армию Великого царя, гордых всадников и съежившихся от страха рекрутов – все они будто таяли во тьме на склонах Каллидрома.
Больше я спать не мог, да мне и не хотелось. Я разжег костер и немного поболтал с Дракайной, которая тоже не спала. Она сказала, что Фальката – это имя, которое я дал своему мечу, и что не все подобные мечи носят такое имя.
Затем, вспомнив о карте побережья, которую рисовал нам капитан, и о том, как я боролся с Пасикратом на палубе, я быстренько описал все это в дневнике; не забыл я и о нереиде Тое, и о своем сне. Сейчас уже встала и маленькая Ио. Она прочитала мне, что написано на колоннах гробницы. Там три надписи. Первая гласит:
Пелопоннес!Четырехтысячное войско лучших даМиллиона три наемников презренных -И все мертвы.
Вторая:
Мудрец Мегистий здесь покоится в могиле,Он с нашим войском шел от берегов Сперхея,Предвидя смерть свою заранее.Но, однако ж,Он гибель предпочел, а господина не покинул.
Третья:
О, возвести всему Лакедемону: страну спасая,Мы тирана не молили о милости и пали,Подчиняясь родины законам.
Кто-то из моряков, услышав, как Ио читает эти стихи, которые нам с ней обоим показались прекрасными, сказал, что написал их один старик по имени Симонид [152], однако лично он со стариком этим не знаком.
Глава 38
ПОД ДОЖДЕМ В СЕСТ
Весь день через палубу корабля перекатываются валы, а дикий ветер с Геллеспонта заваливает судно набок. Если бы он дул нам прямо в лоб, мы ничего бы не смогли поделать – как сказал капитан, нас просто захлестнуло бы волнами. Пока мы еще держимся, однако ветер действительно дует с севера, из тех краев, которые, по слухам, необитаемы из-за невероятного количества пчел. Итак, оттянув парус к правому борту насколько возможно, мы то на своей толстенькой "Навзикае" переваливаем через гребни волн на вздувшемся гневно море, то несемся со скоростью боевой колесницы. Вот сейчас мы проплываем мимо какого-то острова, который моряки называют Лодкой [153].
Если это и лодка, то лодка горящая, ибо именно здесь, по их словам, находилась кузня бога-кузнеца, и парусом для этой "лодки" служит дым, что поднимается над божественным "горном". Моряки говорят, что бог этот однажды сделал из металла себе помощниц, однако его чудесное творение было уничтожено аргивянами.
За исключением капитана, нескольких матросов и меня, все остальные на судне страдают от морской болезни. Капитан заверил меня, что ничего страшного в этом недуге нет и болезнь пройдет сама, как только немного успокоится море; он говорит, что это всего лишь шутки морского бога, который помогает сохранить на судах запасы пищи, не давая прожорливым пассажирам съесть все и заставляя их отдавать ему то, что они уже успели слопать.
Правду он говорит или нет, но морская болезнь сразила всех спартанцев, Ио, госпожу Дракайну и даже многих моряков. Поскольку лишь несколько человек осталось на ногах, каждый из них на учете, и я помогаю матросам, которые как-то умудряются держать курс: то налегаю на рулевое весло, то вместе с матросами натягиваю парус, то даже взбираюсь на мачту (что очень трудно, ибо дерево и канаты страшно отсырели), спуская или, наоборот, поднимая парус. А "Навзикая" продолжает то вставать на дыбы, точно Пегас, то рыть волны носом, как кабан, из-за чего обычно довольно нудный повседневный труд моряков превращается в настоящее, опасное и увлекательное соревнование с морем. Я думаю, сколь замечательна жизнь моряка, и мечтаю тоже стать членом этой команды, жить, как все моряки!
Однако капитану пока ничего об этом не говорю.
Ох, честное слово, море чуть не сыграло со мной чересчур злую шутку! Я стоял у перил, когда вдруг почувствовал, что палуба уходит из-под ног и я лечу в воду; однако волна тут же подхватила меня, подняла и вышвырнула на палубу чуть в стороне от грот-мачты. По счастью, я приземлился прямо на ноги. Теперь вся команда поглядывает на меня с особым уважением. Однако же я боюсь, что в следующий раз море, решив, что я возгордился, может швырнуть меня головой о палубу или же я позорно шлепнусь на задницу, и потому стараюсь вести себя скромно и вместе со всеми восхваляю дикое величие разгулявшейся стихии. А потом, стоило мне улучить минутку, я даже принес в дар богу моря монетку, которую обнаружил в уголке своего старого хитона – его Ио предложила мне надеть из-за проливного дождя.
К полудню пронзительный ветер принес еще и дождь. Капитану, подошедшему ко мне перекинуться парой слов, я случайно обмолвился о принесенной в дар медной монетке и заметил, что хоть это и ничтожная жертва, она все же, по-моему, была принята.
Он согласился с этим и рассказал мне историю (которую я на всякий случай записал) о царе Поликрате [154], которому так везло на войне, что он без труда покорял любой город и побеждал любую армию, посланную против него. Поликрат был союзником египетского царя, в те времена самого могущественного монарха на земле, и его большим другом. И вот однажды египетский царь забеспокоился о судьбе друга и сказал Поликрату: «Знаешь, если боги и возносят человека высоко, то лишь для того, чтобы потом низринуть его. Так мальчишки, развлекаясь, таскают порой кувшины на башню и сбрасывают их с самого верха. Я чувствую, тебе грозит беда или крупная неудача. Скажи, что тебе дороже всего?»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
