3.1.4. Карибский кризис
Революционный режим во главе с Ф. Кастро, установленный в самом начале 1959 г. на Кубе, которую американцы считали своим «задним двором», не без основания опасался вооруженной интервенции со стороны своего могущественного северного соседа. Действуя по извечному принципу «враг моего врага — мой друг», Москва и Гавана быстро установили между собой тесные отношения.
Уже год спустя Ф. Кастро Рус принимал на Кубе А.И. Микояна, прилетевшего туда под предлогом открытия советской торгово-промышленной выставки. В результате их ночных разговоров было решено восстановить дипломатические отношения, порванные Батистой еще в 1952 г., и дать зеленый свет торгово-экономическим связям. Микоян был доволен. Он говорил сопровождавшим его лицам:
— Да это настоящая революция! Совсем как наша! Мне кажется, я вернулся в свою молодость{1233}.
Получив от него соответствующую информацию, Хрущев решил воспользоваться благоприятно сложившейся ситуацией, чтобы не дать зарубцеваться образовавшейся в Карибском море болевой для США точке, не упустить реального шанса отплатить американцам той же монетой, которой они пользовались с конца Второй мировой войны, держа СССР в окружении своих военно-воздушных и военно-морских баз{1234}.
«Остров свободы» стал получать обильную экономическую, а затем и военную помощь. Уже в мае 1960 г. состоялся визит в Москву брата кубинского лидера, министра революционных вооруженных сил Рауля Кастро, во время которого были достигнуты первые принципиальные договоренности о поставках оружия и направлении военных советников, прежде всего из числа испанцев-республиканцев{1235}.
В апреле 1961 г. американцы решили повторить с Кубой опыт семилетней давности, позволивший им, опираясь на наемников и нейтралитет армии, свергнуть левый режим Арбенса в Гватемале. Однако на сей раз их ждал позорный провал.
В ходе обсуждения кубинских дел на встрече с Хрущевым в Вене (начало июня 1961 г.) Кеннеди признал, эта операция была его ошибкой, совершенной в результате неверной информации, полученной им от ЦРУ{1236}. Но и в Гаване, и в Москве понимали, что США не оставят попыток так или иначе свергнуть неугодный им режим, ставший к тому же заразным примером для других стран Латинской Америки.
В начале мая 1962 г. послом СССР на Кубе был назначен А.А. Алексеев — сотрудник КГБ, который будучи советником нашего посольства в Гаване, сумел установить с Кастро доверительные отношения, и тот охотно общался с ним.
— Как, по вашему, прореагирует Фидель на предложение установить на Кубе ракеты? — поинтересовался у него Хрущев.
Этот вопрос поверг Алексеева в оцепенение: «С трудом преодолев замешательство, я все же высказал сомнение в том, что Фидель с таким предложением согласится». Ему на это возразил маршал Малиновский:
— В свое время республиканское правительство Испании открыто пошло на то, чтобы принять военную помощь Советского Союза, а у Кубы должно быть еще больше причин для этого.
Хрущев же продолжал развивать свою мысль:
— Если Фидель сочтет наше предложение неприемлемым, то мы окажем помощь Кубе любыми другими средствами, которые, впрочем, вряд ли остановят агрессоров. Я абсолютно уверен в том, что в отместку за поражение на Плайя-Хирон американцы предпримут вторжение на Кубу уже не с помощью наемников, а собственными силами: на этот счет у нас есть достоверные данные. Мы должны найти столь эффективное средство устрашения, которое удержало бы их от этого рискованного шага, ибо наших выступлений в ООН в защиту Кубы уже недостаточно. Надо в какой-то мере уравнять угрозу Кубе угрозой самим Соединенным Штатам. Логика подсказывает, что таким средством может быть только размещение наших ракет с ядерными боеголовками на Кубе. Поскольку американцы уже окружили Советский Союз кольцом своих военных баз и ракетных установок, мы должны заплатить им их же монетой, дать им попробовать собственное лекарство, чтобы они на себе почувствовали, каково живется под прицелом ядерного оружия{1237}.
Возвращаясь 20 мая из Болгарии, Хрущев впервые заговорил об этом и с министром иностранных дел Громыко:
— Ситуация, сложившаяся сейчас вокруг Кубы, является опасной. Для обороны ее необходимо разместить там некоторое количество наших ядерных ракет. Только это, по-моему, может спасти страну. Вашингтон не остановит прошлогодняя неудача вторжения на Плайя-Хирон. Что вы думаете на этот счет?
Вопрос был неожиданным и нелегким для Громыко. Подумав, он сказал:
— Я знаком с обстановкой в США, где провел восемь лет. В том числе был там, как вы знаете, и послом. Должен откровенно сказать, что завоз на Кубу наших ядерных ракет вызовет в Соединенных Штатах политический взрыв. В этом я абсолютно уверен, и это следует учитывать.
«Не скажу, что мое мнение понравилось Хрущеву, — вспоминал Громыко. — Ожидал я, что, выслушав такие слова, он может вспылить. Однако этого не случилось. Вместе с тем я ощутил определенно, что свою позицию он не собирается менять. Помолчали. А потом он вдруг сказал:
— Ядерная война нам не нужна, и мы воевать не собираемся. Сказал твердым тоном, и я почувствовал, что эта формулировка, как и первая, была обдуманной. Обратил я внимание на то, что высказал он ее не сразу вслед за первой. Но как только я ее услышал, то на сердце стало легче. Даже голос Хрущева мне показался помягче. Я молчал. К сказанному добавлять ничего не хотелось. А Хрущев после некоторого раздумья в заключение разговора сказал:
— Вопрос о завозе советских ракет на Кубу я поставлю в ближайшие дни на заседании Президиума ЦК КПСС.
Он это вскорости и сделал»{1238}.
Заседание Президиума ЦК КПСС, на котором по докладу Малиновского было решено разместить на Кубе советские ракеты, по некоторым сведениям, произошло 24 мая 1962 г.{1239} За исключением определенных предостережений и сомнений, высказанных Микояном и Громыко, никто не решался выступить тогда против{1240}.
Что побудило советское руководство на столь рискованный шаг? Считается, что главным побудительным мотивом было стремление предотвратить новое нападение на Кубу. Сам Хрущев в своих воспоминаниях изображал это, как, по сути, единственную причину предпринятого СССР шага. «Думаю, — признавался О.А. Трояновский, — что над Хрущевым постоянно довлело опасение, как бы США и их союзники не вынудили СССР и его друзей отступить в каком-нибудь пункте земного шара. Он не без оснований считал, что ответственность за это падет на него. Не раз он вспоминал слова, сказанные Сталиным незадолго до смерти: «Когда меня не будет, вас передушат, как котят». В последние годы это чувство обострилось под влиянием постоянных нападок Пекина, обвинявшего советского лидера в капитулянтстве перед империализмом. Поэтому его беспокойство за судьбу Кубы имело под собой серьезную почву»{1241}.
Но было и другое. Хрущев усмотрел возможность, разместив ракеты в непосредственной близости от США, скорректировать в пользу СССР соотношение сил в области ракетно-ядерного оружия, где большой перевес в то время был отнюдь не на его стороне. А поскольку обе сверхдержавы пребывали во власти психологии (а точнее, психоза) «холодной войны», это американское преимущество представлялось ему и его коллегам серьезной угрозой для безопасности Советского Союза, которую надо было каким-то образом уменьшить, нейтрализовать.
Чтобы получить «добро» от кубинцев, в Гавану была направлена специальная делегация (Ш. Рашидов, Алексеев и — под другой фамилией — главком ракетных войск маршал С.С. Бирюзов). Перед самым отлетом она была приглашена к Хрущеву на дачу в Горки. Там присутствовали члены Президиума ЦК КПСС, находившиеся тогда в Москве. «Хрущев повторил высказанные на прошлой встрече соображения и пожелал нам успеха. На этом совещании царило полное единодушие, и поэтому распространенная впоследствии западной прессой версия, будто в советском руководстве была оппозиция этим планам Хрущева, не соответствует действительности»{1242}. Делегация вернулась 10 июня с согласием кубинцев.
По приглашению Министерства обороны СССР 2 июля 1962 г. в Москву прибыла кубинская военная делегация во главе с министром революционных вооруженных сил Раулем Кастро Рус{1243}. В условиях абсолютной секретности состоялись его переговоры с Хрущевым, Малиновским и Бирюзовым. «К работе над соглашением были привлечены еще лишь два или три генерала, причем даже перевод проекта документа на испанский язык пришлось делать нам с Раулем вдвоем, — вспоминал Алексеев. — Соглашение, которое должны были подписать Н.С. Хрущев и Ф. Кастро, было парафировано Р.Я. Малиновским и Р. Кастро. В нем было сказано, что сами ракеты и их обслуживание будут полностью находиться в ведении советского военного командования»{1244}.
