– Итак, Андре, задержав меня, вы лишились союзника в штабе дивизии и нарушили все мои планы.
– Теперь я догадываюсь какие. Нет, нет, я не собираюсь нарушать наш уговор о молчании. До определённого времени мы этот вопрос оставим открытым. Для меня достаточно знать, что вы друг…
– Который как можно скорее должен вас покинуть. В этом заинтересованы и вы, и я. Но нужно, чтобы обо мне знало как можно меньше народу.
– Понимаю.
– Тем более, что среди ваших людей есть провокаторы, об одном таком я хочу вас предупредить. Он работает на электростанции, возле Сен-Реми, его арестовало гестапо, но тотчас же выпустило. Он напал на след ваших связных и уведомил об этом гестаповцев. Кстати, помощник начальника службы СС Заугель во время нападения на нашу машину убит. Вы избавились от опасного врага, тем более что именно он через провокатора напал на след ваших людей. Я думаю, что провокатора надо немедленно убрать, а связных в Сен-Реми на время удалить от работы…
– Спасибо. Все эти сведения для нас чрезвычайно ценны. Но как же нам поступить с вами? Может, останетесь у нас?
– Рано, Андре. Не имею права.
– Тогда надо инсценировать ваш побег. Я сейчас позову начальника штаба. Он мастер на такие трюки.
– Но он человек надёжный?
– Совершенно. За него я ручаюсь головой. Он ненавидит фашизм, умеет молчать и отчаянно храбрый, как все русские.
– Ладно. Вызовите его.
Через несколько минут на пороге появился знакомый Генриху маки́ в немецком мундире.
– Вот что, друг, мы поймали не того, кого надо, и сейчас должны исправить свою ошибку, но так, чтобы об этом знали только ты да я. Вначале познакомьтесь – это тот офицер, который приезжал ко мне в Ла-Травельса. И об этом знаем лишь ты да я. Широко улыбаясь, Мельников крепко пожал руку Генриха. Тот скривился.
– Больно? А глаз не болит? Не думал я, что это вы!
– Так этот синяк я получил от вас?
– От меня, – Мельников виновато вздохнул, взглянул на свой кулак и укоризненно покачал головой.
Объяснив свой план инсценировки побега, Андре Ренар вопросительно взглянул на своего начальника штаба.
– Единственный выход! А инсценируем всё так, что комар носа не подточит. Это я уже беру на себя. Только не покажется ли командованию дивизии и гестапо подозрительным, что из всех задержанных спасся лишь Гольдринг? Может, для компании выпустим девушку и шофёра? Пропагандиста, признаться, мне жаль отпускать.
– Бертину Граузамель! – даже подскочил Генрих. – Да вы знаете, с какой целью она послана во Францию и что она собой представляет?
– Мы ещё не допрашивали её, но я думаю, что женщину… – взглянув на Гольдринга, Мельников замолчал, потрясённый выражением его лица.
– Вчера, когда мы выехали, – произнёс Генрих раздельно, – я дал себе слово, что Бертина Граузамель не доедет до места своего назначения. И не называйте её девушкой, женщиной. Это эсэсовка, она приехала сюда с полномочиями установить в лагере спецрежим. – Генрих рассказал всё, что знал о Граузамель.
Мы будем судить её судом народа, – сурово сказал Андре Ренар. – Мельников, прикажи отделить её от мужчин и внимательно сторожить… А Пфайфером тебе придётся поступиться, этот пропагандист теперь не причинит много бед. Сами события агитируют теперь лучше слов.
Почти час просидели Андре Ренар, Пётр Мельников и Генрих Гольдринг, обдумывая план побега. Когда Генриха снова привели в сарай, он увидел лишь Пфайфера и шофёра.
– А где же фрейлейн Граузамель?
– На допросе, – ответил шофёр.
Пфайфер сидел, понурив голову, неподвижным взглядом уставившись в пол. Руки его, как и у всех пленных, были крепко связаны за спиной. Красная повязка с белым кругом и свастикой, словно тряпочка, моталась на рукаве. Очевидно, допрос лишил пропагандиста надежды на более или менее счастливый исход.
– Герр Пфайфер, я хотел призвать вас к мужеству и сказать, что никогда не следует терять надежды, даже тогда, когда у тебя связаны руки и завтра тебя ждёт суд маки́.
– Суд? Какой суд? – встрепенулся Пфайфер.
– А разве вам не сказали, что завтра утром всех нас будут судить партизанским судом?
Пфайфер, которого вопрос Генриха пробудил от апатии, снова понурил голову. Вся его фигура оцепенела.
– Как, по-вашему, герр Пфайфер, мы должны держать себя на суде? – Генрих подсел к пропагандисту.
– Всё равно, один конец. – Равнодушно, уже ни на что не надеясь, ответил тот.
– О нет, чёрт побери! Офицер армии фюрера должен умереть красиво. Я покажу им, как умирает настоящий ариец, и призываю вас к этому.
– Ариец не ариец, какое это имеет сейчас значение? А умирать? Разве не всё равно, как умирать?
– В своих речах вы призывали к другому. Так ведь?
– Трепать языком, конечно, легко, – зло бросил шофёр, – а мы, дураки, слушаем! Эх, мне бы сейчас кружку воды да сигарету в зубы, и тогда я, кажется, охотно проглотил бы и пулю маки́. Тем более, что вооружены они нашими же автоматами. Выходит, и пуля будет немецкой! – криво улыбнулся шофёр. Генрих поднялся, подошёл к двери и начал стучать в неё ногой.
– Тебе чего? – неприветливо донеслось со двора.
– Позовите начальника караула.
– Обойдёмся и без него.
Генрих снова забарабанил в дверь.
– Чего ты там толчёшься?
– Я буду стучать, пока ты не позовёшь начальника караула, – зло крикнул Генрих.
– Герр офицер, герр офицер! Оставьте, умоляю вас, испуганно шептал Пфайфер, – они нас убьют.
За дверью послышались шаги, щёлкнул замок, и на пороге появился Мельников в сопровождения ещё одного маки́.
– Чего тебе? – спросил начальник штаба.
– Можете нас судить, можете после суда делать с нами что угодно, но сейчас измываться над нами вы не имеете права! – почти кричал Генрих.
Пфайфер глазами, исполненными животного страха, глядел на маки́.
– Кто над вами измывается?
– Со вчерашнего вечера нам не дали ни капли воды, ни куска хлеба, до сих пор не развязали рук.
– На тот свет примут и с пустым желудком.
– Я требую воды, хлеба и сигарет! – кричал Генрих.
– Чего орёшь? – Мельников, сжав кулаки, подступил к Генриху. – Марш на сено! – приказал он в неожиданно толкнул пленного, Генрих пошатнулся и упал.
В тот же миг Генрих зацепил правой ногой ногу начальника штаба, а левой ударил его что было силы пониже колена. Это был один из приёмов джиу-джитсу, которыми хорошо владел Генрих.
Мельников упал как подкошенный, маки́, сопровождавший начальника штаба, подбежал к Генриху и с силой толкнул его прикладом в грудь.
