его забегали вперёд, на Госпитальную улицу, в пансионат пани Кособуцкой. И хотя Ирма там в относительной безопасности и под опекою супругов Мирэ, однако воображение Вовки рисовало ему всякие страхи.
Неужели он так привязался к этой женщине? И так тесно переплёл свое существование с её мятежной, полной приключений жизнью? И мимолетная связь на почве "Семирамис-отеля", связь, порождённая чувственностью, выросла в нечто большее?
Он гнал от себя подробный анализ своих чувств к Ирме, не хотел разбираться в своих к ней отношениях. Но и сама графиня, и судьба её не давали ему покоя.
И две ночи пролетели без сна. Моментами лишь забывался он в дрёме. Но это были скорей бредовые кошмары, чем успокоительный отдых. И не было грани между сном и действительностью. Сознание бодрствовало наполовину. Бодрствовало с тем, чтоб в синем трепетном полумраке вздрагивающего купе рисовать неясные обрывки чего-то похожего на картины и образы. И лица, фигуры, профили, отдельные руки, губы, улыбки — свивались в какой-то пляшущий хоровод, то появляясь, то исчезая. Трудно было сказать, где начинаются баки Арканцева и где расплывается в бледную маску трупа гладко-выбритое лицо Флуга со скошенным лбом и тусклыми глазами. Он видел страдальческий образ Ирмы, зовущий, протягивающий руки, и тут же шевелились резиновые губы, растягивавшиеся в такую длинную улыбку, что она раздвигалась за пределы купе… Улыбку Мирэ.
Зеленый весь, измятый, с растрепанной ассирийской бородой, всегда такой расчесанной, волосок к волоску, приехал наконец Вовка. И здесь подстерегало его самое лихорадочное нетерпение, и путь от вокзала до Госпитальной казался ему бесконечно длинным. Куда длиннее, чем от Петрограда до Варшавы.
Когда он очутился в лифте, ему казалось, что кабинка повисла неподвижно в воздухе, медленно, с трудом и нехотя прорезывая толпу всех шести этажей.
Лязгнула металлическая дверь, выбросив Вовку прямо в длинный коридор пансионата. Десять часов утра. Горничная Юзя несёт кому-то кофе.
— Графиня спит? — нетерпеливо спросил Вовка.
Юзя остановилась с выпученными глазами, раскрыв рот. И онемела и вдруг, бряк, уронила поднос.
Вступление довольно странное.
Вовка опрометью бросился к комнате № 4, с матовыми стеклами в дверях. Повернул ручку. Дверь подалась и первое впечатление — несмятая постель.
Ирмы не было. И кругом такой порядок бездушный и холодный, что достаточно беглого взгляда — Ирма не ночевала.
Вовка уже колотил в дверь, занимаемую Мирэ. На стук выскочил Борис Сергеевич в длинном до пят восточном халате.
— Это вы, Владимир Никитич? — воскликнул Мирэ, не веря своим близоруким глазам. — Я не могу вас пригласить к себе. Там беспорядок, и жена еще не…
— Ради бога, где графиня? — схватил его обеими руками за халат Вовка.
— Ушла!.. Ушла с вечера на полчаса и… не вернулась.
— Куда ушла, зачем?.. Как же вы ее отпустили? Я же вас просил!.. Вы обещали…
— Мы ничего не могли сделать. Пройдемте немного, я сейчас вам расскажу по порядку… Но успокойтесь же хоть немного!.. На вас лица нет.
— Говорите, я слушаю, — молвил убитый Вовка. Жаль было смотреть на него, так он весь сразу осунулся.
— Вчера в пять часов графиня получила письмо.
— По почте?
— Нет! Его принёс какой-то субъект, поднявшийся на лифте с чёрного хода. Здесь, если вы знаете, два лифта. Один парадный, обслуживающий постояльцев, другой для прислуги и дров…
— Дальше… Дальше!
— Дальше… Графиня, получив письмо, плакала. То есть я не видел её слёз во время чтения письма, но прочитав письмо, держа его в руках, она зашла к нам с заплаканным лицом… Пришла и говорит:
— Мне надо уйти на час из дому по весьма серьезному делу.
Мы с женой всячески убеждали ее остаться.
— Нет, надо! Это необходимо! От этого зависит его жизнь — речь шла о вас.
— В чём же дело, графиня?
— Я не могу сказать. Но я должна уйти на минутку.
— В таком случае, позвольте быть вашим провожатым. Вы знаете, как за вами охотятся, какой опасности вы подвергаетесь, и выйти одной в особенности сумерками было бы громадной оплошностью.
Но как мы ни убеждали ее, она упрямо стояла на своём.
— Это необходимо! Его жизнь в руках людей, которые не остановятся ни перед чем, и я должна его спасти.
— Это ужасно, это ужасно… — повторял Вовка, хватаясь за голову, в порыве бессилия скрипя зубами. — Наверное, ловушка, предательство. Результат налицо: она не вернулась.
— Слушайте дальше… Не желая перечить графине, я хотел тайно последовать за нею. Но она как бы проникла в мою мысль и говорит:
— Не думайте быть моим провожатым, хотя бы на расстоянии. Это не принесёт никакой пользы, а только ухудшит…
Вы понимаете, сплошной туман. Ее связывало что-то, мешая быть откровенной. Я думал, что моя Евгения Владимировна, как женщина, сумеет выпытать больше, чем я… Но и Женечка не могла добиться никакого толку. Всю эту ночь мы не сомкнули глаз. У нас было предчувствие, что она не вернется. И вот, как видите!..
Пани Кособуцкая тоже приняла к сердцу исчезновение графини. Получилась жуткая тайна, загадка и, главное, — нет ключа к ней. Единственным ключом было бы письмо, если графиня только не унесла его с собою… Мы же, как посторонние люди, не смели рыться в её ящиках.
— Надо было рыться! — почти закричал Вовка. — В таких случаях не до боязни быть нескромным. Пойдемте!..
И они вошли в номер четвертый.
Два чемодана оказались раскрытыми. Вовка дрожащими руками обшаривал их. Но письма не было. Попались ему две его собственных телеграммы, посланные из Петрограда. Такие же результаты получились из осмотра большого, крокодиловой кожи несессера, с туалетными принадлежностями. Неудача не охладила пыла к дальнейшим поискам. Пришёл черед ящиков письменного столика. Там лежала бумага, лежали забытые оплаченные счета других, прежних постояльцев. Засунув руку в глубину правого ящика, Вовка извлёк на свет Божий письмо, в измятом, закапанном слезами конверте. Адрес был четко и твердо написан мужской рукою: "Графине Ирме Чечени. Госпитальная, пять". Написано латинскими буквами, но с тенденцией вытягивать и застраивать их в манере готического шрифта. Видимо, автор привык писать по-немецки.
Вовка нетерпеливо выдернул твердый, измятый лист почтовой бумаги. И письмо написано по-немецки, и уже не латинским, а готическим шрифтом.
И оба, Мирэ и Вовка, соединившись головами, жадно пробегали строки, которые, быть может, прольют луч света в черный туман, окутавший новое исчезновение Ирмы…
35. Возмездие
Эскадрон Каулуччи был спешно переброшен вёрст за тридцать в помощь пехоте. Было жаркое дело. Дрались и в конном, и в пешем строю. Гвардейские кавалеристы показали молодцами себя в штыковом ударе.
И вот нужные
