Читаем без скачивания Жизнь способ употребления - Жорж Перек

Актеры съезжались толпами — для исполнения одного лишь «Ясона» потребовалось человек двадцать; наплыло огромное количество декораторов, костюмеров, осветителей, критиков и театроведов; зато платежеспособных зрителей оказалось очень мало, и несколько представлений пришлось отменить или прервать из-за ужасных гроз, которые в этих местах часто случаются в середине лета. После закрытия фестиваля Давид Марсия подсчитал, что выручка составила 98 динаров, в то время как весь проект стоил около тридцати тысяч.

Так, успев за три года растратить все свое небольшое состояние, Давид Марсия опять оказался в доме на улице Симон-Крюбелье. Сначала предполагалось, что это временный вариант; он вяло подыскивал себе занятие и квартиру до тех пор, пока мать не отдала ему в управление и для извлечения возможной прибыли половину своего магазина. Работа его не особенно утруждает, а выручки хватает на очередное увлечение — азартные игры, преимущественно рулетку, в которую он почти каждый вечер проигрывает от трехсот пятидесяти до тысячи франков.

Глава LXXVI

Подвалы, 4

Подвалы. Подвал мадам де Бомон.

Старые вещи: отслужившая свое настольная лампа на медной подставке с полусферическим, во многих местах сколотым плафоном из светло-зеленого опалина, черепки заварочного чайника, вешалки. Сувениры, привезенные из отпуска или после каникул: засушенная морская звезда, крохотные куколки, изображающие сербскую пару, маленькая ваза, украшенная видом Этрета; коробки из-под обуви, полные почтовых открыток, пачки любовных писем, перевязанные растянувшимися резинками, аптечные рекламные проспекты:

детские книжки с недостающими страницами и оторванными обложками: «Зеленые сказки моей бабушки», «История Франции в ребусах», открытая на рисунке, изображающем что-то вроде скальпеля, салата латук и крысы, чья каламбурная разгадка «год VII их убьет»[6] согласно пояснению указывает на Директорию, хотя на самом деле ее свергли 18 брюмера VIII года, школьные тетради, еженедельники, фотоальбомы из тисненой кожи, черного фетра и зеленого шелка, где почти на каждой странице следы давно уже отклеившихся уголков отмечают прямоугольные пустоты; фотокарточки, пожелтевшие, загнувшиеся по краям, изломанные; фотография шестнадцатилетней Элизабет, в Лединьяне, с бабушкой, которой тогда было уже около девяноста лет, в маленькой повозке, которую тянет пони с очень длинной шерсткой; маленькая и нечеткая фотография Элизабет, прильнувшей к Франсуа Брейделю во время какого-то застолья, в окружении мужчин в шоферских комбинезонах; фотографии Анны и Беатрис: на одной из них Анне восемь лет, Беатрис — семь; они сидят на лужайке возле маленькой елочки; Беатрис прижимает к груди кудрявую черную собачонку; рядом с серьезным, почти строгим видом сидит Анна в мужской шляпе, принадлежащей их дяде Арману Брейделю, у которого они в тот год проводили каникулы; на другой фотографии того же времени Анна ставит в вазу полевые цветы; Беатрис лежит в гамаке и читает «Приключения короля Бабара», собачки не видно; на третьей, более поздней фотографии они и еще две девочки в маскарадных костюмах находятся в будуаре с красивыми резными дубовыми панелями в квартире мадам Альтамон на празднике, который та устроила по случаю дня рождения своей дочери. Мадам де Бомон и мадам Альтамон друг друга ненавидели; мадам де Бомон называла Сирилла Альтамона «двойным нулем» и говорила, что он напоминает ей собственного мужа и принадлежит к той категории людей, которые полагают, что одних амбиций достаточно для того, чтобы быть умными. Но одногодки Вероника Альтамон и Беатрис очень любили друг друга, и мадам Альтамон пришлось пригласить дочек Брейделя: Анна переодета в Евгению де Монтихо, Беатрис — в пастушку, третья девочка, самая младшая из четверых, Изабелла Грасьоле, загримирована под скво; четвертая — Вероника — в прекрасном облачении маркиза: припудренные волосы и завязанный лентой хвостик, кружевное жабо, зеленый сюртук с баской, лиловые панталоны, шпага на боку и белые кожаные гетры до середины бедра; свадебные фотографии Фернана де Бомона и Веры Орловой, двадцать шестого ноября 1926 года в гостиных отеля «Крийон»: толпа элегантных гостей, родственники, друзья — граф Орфаник, Иван Бунин, Флоран Шмит, Артур Шнабель и т. д., — огромный фигурный торт, молодожены, он держит в своей руке ее руку, а перед ними расстилается роскошный ковер в синих узорах, усыпанный лепестками роз; фотографии с раскопок в Овьедо: на одном из снимков — вероятно, сделанном самим Фернаном де Бомоном, поскольку его на нем нет, — отдыхающий после обеда отряд, десяток худых, загорелых, заросших бородами студентов в шортах до колен и сероватых фуфайках: они расположились под большим полотняным навесом, который предоставляет им тень, но не защищает от жары; четверо играют в бридж, трое спят или дремлют, один читает письмо, другой огрызком карандаша заполняет кроссворд, а еще один старательно пришивает пуговицу к заплатанной гимнастерке; На другом снимке — Фернан де Бомон вместе с Бартлбутом, который приехал к археологу в январе 1935 года. Мужчины позируют стоя бок о бок, улыбаясь и щурясь от яркого солнца; на Бартлбуте брюки-гольф, клетчатый джемпер, фуляр. Бомон, который рядом с ним кажется совсем маленьким, одет в мятый серый фланелевый костюм, черный галстук и двубортный жилет, украшенный серебряной цепочкой от часов. Этот снимок сделал не Смотф, поскольку на заднем плане видно, как вместе с Фосеттом он моет огромный двухцветный «Chenard et Walker».

Несмотря на разницу в возрасте — на тот момент Бартлбуту исполнилось тридцать пять лет, тогда как археолог приближался к шестидесятилетию — они были друзьями. Их представили друг другу на приеме в английском посольстве, и, беседуя, они выяснили, что живут в одном и том же доме, — по правде говоря, Бомон там почти никогда не появлялся, а Бартлбут вселился туда недели за две-три до этой встречи, — а еще — и самым главным могло оказаться именно это — им обоим нравится старинная немецкая музыка: Генрих Финк, Брайтенгассер, Агрикола. Возможно, помимо общего увлечения, их связало нечто большее; в категоричной уверенности, с которой археолог отстаивал какую-нибудь совершенно неправдоподобную, по единодушному мнению всех коллег, гипотезу, было нечто завораживающее и вдохновлявшее Бартлбута на его собственный амбициозный проект. Во всяком случае, именно присутствие Фернана де Бомон в Овьедо предопределило решение Бартлбута выбрать ближайший порт Хихон для своего первого морского пейзажа.

В день самоубийства Фернана де Бомон, двенадцатого ноября 1935 года, Бартлбут находился в Средиземном море и только что закончил свою двадцать первую акварель в маленькой корсиканской гавани Проприано. Трагическую новость он узнал по радио и сумел вовремя вернуться на материк, чтобы присутствовать на похоронах своего несчастного друга в Лединьяне.

Глава LXXVII

Луве, 2

Спальня Луве: ковер из растительных волокон, привезенный с Филиппин, туалетный столик тридцатых годов, весь в крохотных зеркальцах, большая кровать, покрытая набивной тканью с рисунком в романтическом духе, на котором изображена античная пасторальная сцена: нимфа Ио под трогательным покровительством бога Меркурия кормит грудью своего сына Эпафа.

На прикроватной тумбочке стоит лампа под названием «ананас» (плод яйцеобразной формы из мрамора или, точнее, из искусственного мрамора голубого цвета, листья и часть основания из посеребренного металла); рядом — серый телефон со встроенным автоответчиком и фотография Луве в бамбуковой рамке: босиком, в серых штанах и широко распахнутой ярко-красной нейлоновой куртке на голое тело, эдакий персонаж в духе «старик и море», увешанный рыболовными снастями, на корме большой моторной лодки откинулся назад и, чуть ли не лежа на спине, пытается вытянуть из воды невероятно огромную рыбину, похожую на тунца.

На стенах четыре картины и витрина. В витрине выставлена коллекция миниатюрных сборных моделей старинной военной техники: тараны, винеи, использованные Александром для прикрытия своих воинов при осаде Тира, сирийские катапульты, метавшие чудовищно тяжелые каменья на сто шагов, баллисты, пироболы, скорпионы, пускавшие одновременно тысячи копий, палящие зеркала — как, например, зеркальная установка Архимеда, которая вмиг поджигала целые флотилии, — и ощетинившиеся серпами башни на спинах ретивых слонов.

Первая картина — факсимиле рекламной афиши, датируемой началом века: под круглым сводом отдыхают три персонажа; молодой человек в белых брюках, синей куртке и соломенной шляпе, при трости с серебряным набалдашником подмышкой, держит в руках сигарную коробку — красивую лакированную шкатулку с изображением карты мира, многочисленных медалей и выставочного павильона в обрамлении реющих флагов, расшитых золотом. Другой точно так же одетый молодой человек сидит на плетеном пуфе, держа руки в карманах куртки и вытянув ноги, обутые в черные туфли; из его рта свисает длинная матово-серая сигара на начальной стадии раскуривания, когда с нее еще не стряхнули пепел; рядом, на круглом столике, покрытом скатертью в горошек, — сложенные газеты, граммофон с огромной трубой, предположительно выдающей звуки, которым юноша благоговейно внимает, а также открытый портативный бар с пятью графинами, увенчанными золочеными пробками. Молодая женщина, загадочная блондинка в легком просторном платье, наклоняет шестой графин с ликером густо-коричневого цвета и наполняет им три шарообразных бокала. В самом низу, справа, большими желтыми контурными буквами, шрифтом, названным Auriol Champlevé и широко применявшимся в прошлом веке, написано: