— О, Карл! Ты-то всегда поспеваешь вовремя! — весело воскликнул старец, словно бы мне в упрек.
Он вытащил свиток из клюва своего верного слуги, еще раз, нахмурившись, прочел про себя завещание, а затем, вздохнув, бросил свиток на раскаленные угли. Свиток, потрескивая, стал коробиться и вдруг вспыхнул весь разом, за пару мгновений превратившись в призрачный серый иней, покрывший угли.
— Пусть так же быстро и легко сгорят все его грехи, — сказал старец, а затем обратился к птице: — Карл, ты заслужил начать трапезу первым.
Ворона тут же слетела с его плеча, ухватила с блюда одну из лепешек и, важно отойдя на край стола, принялась ее расклевывать.
— Теперь, вслед за Карлом Великим, можем приступить и мы, — сказал старец, и ничего лучшего для дальнейшего познания Истины, я, признаться, не смог бы придумать в тот час.
Простая гороховая похлебка воодушевила меня более самой вдохновенной проповеди, горячее вино властно повелело моей крови растаять и снова бежать по жилам, и, наконец, я, приняв все происшедшее за самые благоприятные знаки Провидения, стал вытирать со щек побежавшие по ним слезы умиления.
— Монсиньор, готовьтесь провести нынешнюю ночь в компании мертвецов, — сказал старец, замечая перемену в моих взглядах на жизнь. — Опасаюсь, что торговец Боккаччо будет сердится на вас за то, что вы более не сможете принять его приглашение. Отлучаться нельзя, ведь черный или белый конь может появится в любое мгновение, однако ожидание может продлиться долго.
— Я терплю и смотрю, — ответил я старцу, вспомнив кое-что важное из своей румской жизни.
— Крепкие слова, — довольно проговорил старец.
Ни в эту ночь, ни в последующую восставшие из гробов тамплиеры так и не появились за нашим столом, и мне в душу стало закрадываться подозрение, что толпа плясала вовсе не с масками, а с настоящими скелетами. Впрочем, вопросов по этому поводу я решил своему новому «Вергилию» не задавать.
За два дня и две ночи, которые я провел в склепе, едва ли не безотрывно глядя в маленькое зарешеченное окошко, старец появлялся всего два раза, принося еду и новые угли. Он не произносил ни одного слова, и только его ученая ворона, сидевшая у него на плече, трескуче каркала, как только он ступал на порог:
— Откройте двери! Пришел Кар-рл Великий!
В продолжение двух дней из-за надгробных плит доносились до склепа веселые крики и песни, и я думал, что старец снова и снова учит горожан радоваться жизни, объявляя их святыми, освобожденными от всякого страха.
В третий день на кладбище Невинноубиенных младенцев стояло вполне законное для такого места безмолвие.
Чутье подсказывало мне теперь, что именно в третий день должно наконец нечто произойти. С утра до сумерек я до боли в глазах всматривался в туманную пелену, пропитавшую весь эфир от земли до небес, и вот, когда пелена потемнела, я, на миг пред тем отвернувшись и взглянув на алые уголья, заметил посреди темноты белое пятнышко, как бы медленно опускавшееся с небес.
— Белый конь! — невольно прошептал я и, выскочив из склепа, тут же произнес эти слова в полный голос: — Белый конь!
— Монсиньор, вы уже видите белого коня? — изумленно спросил старец, словно бы выросший рядом со мной из-под могильной плиты. — Я чувствую, как под ногами отдается стук копыт, однако всадники еще далеко, их много, а перед нами еще немало глухих стен.
Одно, два, три белых пятнышка трепетали в сумраке перед моими глазами.
— Белые кони! — пробормотал я и потряс головой, пытаясь отделаться от наваждения.
Пять, десять — и уже сотня белых коней приближалась ко мне со всех сторон, легко и бесшумно опускаясь с небес.
У меня закружилась голова, и я едва не повалился на камни, но маленький могильный царь оказался цепким и сильным: он удержал меня на ногах.
— Успокойтесь, монсиньор, — ласково проговорил старец, жесткими пальцами вцепившись в мой локоть. — Вы видите то, что не было запечатлено даже в той памяти, какая была у вас отнята.
Мириады пушинок опускались с небес, покрывая надгробия легкой и приятной для глаз белизною. Я поднял к небу лицо, и белый пух стал опускаться на мой лоб и на щеки, и я чувствовал короткие и холодные прикосновения и думал вовсе не о кладбищенском холоде, а о моей дорогой Фьямметте. Так нежно прикасались к моему лицу раньше только ее прохладные пальцы. Старец ошибся: моя память уже запечатлела нечто очень важное, с чем можно было бы теперь сравнить любое новое, приятное для чувств явление и что, как мне казалось, уже нельзя было отнять у меня никаким, даже самым сильным колдовством. Я невольно провел рукой по лицу и увидел на своей ладони капли простой воды.
— Дождь, — сказал я. — Простой дождь, только падающий на земли из более высоких и чистых сфер.
В ответ на мои слова старец усмехнулся и кивнул. Потом он грустно вздохнул, обводя рукой бескрайнее белое порывало, лежавшее на земле и могильных плитах, и тихо проговорил:
— Великий плащ Ордена. Он покрывает землю и внезапно исчезает вновь. Подобно росе.
— Белый конь! — содрогнувшись, прошептал я, ибо теперь действительно увидел в сумраке приближавшегося всадника на белом коне. — Вот он!
Над всадником тяжело покачивалась на высоком древке орифламма, а следом двигалась едва различимая в темноте многочисленная свита.
— Белый конь! — прошептал старец. — У вас счастливый глаз, монсиньор! Сам король Франции по своей монаршей воле явился в гости к мертвецам! Добрая примета, монсиньор! Теперь нам следует выйти к нему навстречу.
Обогнув полдюжины надгробий, мы втроем с Карлом Великим выступили к «камням покаяния» и остановились у россыпи костей и черепов, покрытых «великий плащом Ордена». Перед нами остановилась целая армия во главе с королем. Облака пара клубились над нею.
Спешу заметить, что к такой важной встрече я уже успел нарядиться, как и старец, в черный макабрский балахон, подпоясанный алой тесьмой, а потому просторный капюшон позволил мне без опаски разглядеть короля, укутанного в пурпурный плащ с горностаевой оторочкой.
Надо мной в седле возвышался довольно одутловатый человек более, чем средних лет, с округлым, бледным и очень гладким лицом. Именно за правильность черт, за редкостную чистоту и гладкость кожи повелителя Франции Филиппа можно было бы назвать красивым. Впрочем, некое совершенство восполняли и его волосы, которые густыми, прихотливо вьющимися прядями выбивались из-под высокой шапки из черного меха. Королевские скулы довольно сильно выпирали, еще больше сглаживая кожу на лице, однако же при том как бы уменьшая королевские глаза, как бы защищая их от излишнего внимания со стороны. Необычайной остроте взгляда, вероятно, и должны были соответствовать только такие, небольшие и защищенные скулами глаза, подобные небольшим бойницам для самой коварной арбалетной стрельбы. Остается добавить только, что все движения короля были медлительны; медлительным было и его дыхание, и, в отличие от резвого пара, вырывавшегося из конских ноздрей и ноздрей королевских подданных, жизненный пар короля вытягивался ленивой струйкой из крохотного отверстия между его губами. Мне показалось, что король Франции, несмотря на явное коварство и явную хитрость, должен быть весьма спокойным и рассудительным человеком.
Правду говоря, никакого внимательного наблюдения за монаршей особой с моей стороны и не было. Образ Филиппа Красивого запечатлелся в моей памяти за одно мгновение, ибо в действительности не успел бы я произнести и трех слов моего нынешнего, столь подробного описания, как уже был бы прерван спокойным, но властным голосом, обращенным к нам, которые проявляя свою искреннюю покорность, преклонили перед монархом колени.
— Ты — пророк с кладбища Невинноубиенных! — изрек над нами монарший глас.
— Ты — король Франции Филипп по прозвищу Красивый! — весьма дерзко, однако же вполне уважительно отвечал ему своим главным, громовым гласом кладбищенский старец.
— Хорошее доказательство дара прозорливости, — усмехнулся король.
Вся королевская свита вместе с конями поддержала своего повелителя верноподданным смехом.
— Мы наслышаны о тебе и твоих еретических проповедях, — продолжал король. — Неужто и вправду не найдется теперь ни одного священника, коему позволено свыше отпускать грехи?
— Отныне Святой Престол, перенесенный в твои владения, будет подчиняться твоей воле, повелитель Франции, — отвечал старец, — и, следовательно, твоей воле будет подчиняться право священников отпускать грехи.
Я заметил, что конь короля вздрогнул и переступил копытами.
— Вот как! — сдерживая некоторую растерянность, проговорил король и обратился к невзрачному человеку в темной одежде, восседавшему на соловом жеребце по правую руку от повелителя: — Вильям, что ты на это скажешь? Нет ли в этих словах еще худшей ереси?
