друг друга!
Ильдерим ударил коня пятками по бокам, я — тоже. И мы мгновенно оказались рядом, и скрестили сабли, и эти два клинка, занесенные над нашими головами замерли, словно спаянные навеки, ибо мы глядели в глаза друг другу.
И вдруг оба клинка разлетелись в разные стороны, ибо мы одновременно выпустили их из рук, и они упали на песок ристалища.
— Торопитесь, о бойцы! — приказала Марджана. — У нас совсем мало времени до восхода!
— Проснуться бы поскорее, о Ильдерим! — сказала я.
— А мне этот сон начинает нравиться, о Хасан, — усмехнулся Ильдерим. — И я обязательно одержу в нем победу, но не над тобой, а над этими упрямыми джинниями, покарай их Аллах!
Он отъехал, нагнулся с седла и поднял саблю. И я тоже отъехала и подняла клинок, но это был не подарок моего брата Джаншаха, а изделие индийских мастеров. Я хотела было предложить Ильдериму обменяться оружием, но то, что сказал он, привело меня в ярость.
— Послушайте меня, о джиннии! — обратился Ильдерим к Азизе и к Марджане. — Мы, я и этот юноша, волей Аллаха — сильные бойцы, мы хотим сразиться и на копьях, и на мечах, и в борьбе с подножками, и в стрельбе из лука. Сейчас мы померялись силами в поэзии, и победа мне далась нелегко, ведь Хасан начитан в древних поэтах, но последнее слово осталось за мной. И пусть это служит тебе утешением, о Марджана, а ты, Азиза, будь уверена, что Хасан наверняка победил бы меня в поединке на мечах и…
— Да оторвет шайтан твой гнусный язык! — воскликнула я, обращаясь к Ильдериму. — И да засунет он его тебе в… живот! Как это ты одержал победу и последнее слово осталось за тобой? Последними стихами были мои стихи!
— Ты ошибаешься, о Хасан! — отвечал Ильдерим. — Последний бейт перед нашей схваткой на саблях прочитал я! Так что последнее слово и победа остались за мной!
— Аллах видит, что последнее слово было за мной, ибо мой последний бейт был бейтом несравненного Антара! — возразила я. — И тебе нечего было сказать в ответ, о Ильдерим!
Вот такую склоку завела я сгоряча, ибо я все же была дочерью царей и сестрой царя, и я не привыкла, что в моем присутствии последнее слово оставалось за кем-то другим. Возможно, меня избаловали наши придворные поэты и мудрецы — Аллах лучше знает… Но важно то, что я не могла вынести слов Ильдерима. И в самом деле, почему это купец из Басры должен побеждать в состязаниях царских дочерей? Это был явный непорядок.
— Аллах наделил тебя красотой, но покарал лишением разума, о Хасан! — сердито рявкнул Ильдерим. И тут только мне стало ясно, что он пустил в ход ловкость и чуть было не помирил двух джинний, а я со своей царской гордостью все испортила.
— И все же последний бейт был моим, — негромко, так, чтобы он не расслышал, пробормотала я.
Но он расслышал.
— Ты не только красив, как женщина, ты еще и упрям, как женщина, о Хасан! — начал перечислять мои грехи Ильдерим. — Ты и бестолков как женщина! Ты и сообразительности лишен, как женщина! Ты только помнишь наизусть свитки стихов, как женщина, и ты не в состоянии сочинить хоть один бейт, как мужчина!
Я онемела.
С помощью наших придворных поэтов я составляла бейты не хуже, чем у них. Были у брата невольницы, писавшие стихи, но это были женские стихи, о разлуке с возлюбленным. Ильдерим же явственно требовал от меня мужских стихов — о божественном, или о конях, или о сечах между воинами. Но я не могла…
— Вот видишь! — подождав моего ответа и не дождавшись, воскликнул этот безумный поэт. — Немало воды утечет, прежде чем мальчики станут мужчинами и освоят мужское ремесло! А теперь прощая, о побежденный мною Хасан, ибо уже утро!
— Мы еще встретимся, о Ильдерим! — грозно пообещала я. — И как сегодня последнее слово на самом деле осталось за мной, так и в будущий раз последний удар саблей останется за мной!
И мне отчаянно захотелось проснуться, чтобы он не ответил мне и не продолжил нашей свары.
— Это превосходно, клянусь Аллахом! — воскликнула Марджана. — И вы оба непременно встретитесь следующей ночью! А теперь пора нам расставаться. Бери Хасана, о Азиза, а я возьму Ильдерима. Ведь солнечный свет уже заливает всю землю, и мы сильно рискуем.
Пропал куда-то конь, пропало копье, а я оказалась в объятиях Азизы, и она понесла меня по воздуху прочь, и я образовалась, что этот нелепый сон вот-вот кончится.
Но Азиза сделала круг над ристалищем, и я увидела сверху, что Марджана поставила среди развалин разноцветный шатер, и невольницы несут к нему кувшины с вином и столики с едой, а самой Марджаны уже и в помине не было, зато из шатра выглядывала женщина вполне человеческого роста и сказочной красоты, и ее распущенные волосы были чернее ночи, и от ее чела исходил свет, и на ней была только зеленая рубашка и еще драгоценные ожерелья и запястья.
А Ильдерим, тоже лишившийся коня и копья, шел к шатру, но при этом отчаянно тер кулаком глаза. Очевидно, тоже хотел поскорее проснуться. Или проверял — а не проснется ли не вовремя?
И Азиза понесла меня с неслыханной скоростью, и я закрыла глаза, и, кажется, провалилась в сон, но когда я их опять открыла, то поняла, что сон и не кончался.
Мы были в подземелья — я и она. Только подземелье это оказалось не меньше того ристалища. Мраморные колонны поддерживали потолок, расписанный цветами и птицами. У самых моих ног начинались ступеньки, ведущие в огромный бассейн, и вода в нем переливалась радужным блеском, и в золотых сосудах лежали пальмовые листья и бобовая мука, чтобы как следует вымыться, и стояли сосуды с благовониями, и лежала одежда, расшитая золотом и драгоценными камнями. А джинния Азиза, с трудом умещаясь под этим потолком, сидела по ту сторону бассейна и глядела на меня.
Откуда шел свет, я не понимала. Но здесь было светло, как если бы горела тысяча светильников.
— Привет, простор и уют тебе, о Хасан! — сказала Азиза. — Ты можешь освежиться после этой ночи, сменить одежду, а потом нам принесут еду и питье. Смелее, о возлюбленный, о услада моей души! Все здесь принадлежит тебе!
— Что это за подземелье, о Азиза? И зачем мы здесь? — спросила я.
— Это мой подземный дворец. А принесла я тебя сюда для того, чтобы ты стал моим мужем. Когда
