Она уже взрослая, ей нельзя быть на короткой ноге с ученицами, хотя обстановка в Роу-Хеде скорее домашняя, мисс Вуллер неизменно добра и старается подружиться с ней. И все же для Шарлотты это годы испытаний.
«Дело в том, что ни у Шарлотты, ни у ее сестер не было врожденной любви к детям, – замечает Элизабет Гаскелл. – Душа ребенка оставалась для них тайной за семью печатями. В первые годы жизни они почти не видели детей моложе своего возраста. Мне представляется, что, наделенные способностью учиться, они не получили в дар благой способности учить. А это разные способности, и нужно обладать и чуткостью, и тактом, чтоб инстинктивно угадать, что непосильно детскому уму и в то же время, в силу своей расплывчатости и бесформенности, не может быть осознано и названо по имени тем, кто недостаточно еще владеет даром слова. Преподавание малым детям отнюдь не было для сестер Бронте „сплошным удовольствием“. Им легче было найти общий язык с девочками постарше, стоявшими на пороге взрослости, особенно с теми, кто тянулся к знаниям. Но полученного дочерями сельского священника образования не хватало, чтобы руководить осведомленными ученицами».
Убедиться в том, что она права, просто. Достаточно послушать, как называет учениц Шарлотта в дневнике: «остолопки», «дурехи», «мерзкие упрямицы», «ослы», «несносные», на его страницах появляется даже та самая таинственная «тригонометричная экуменичность» – Шарлотте не хватает английских слов, чтобы выразить гнев, и она начинает изобретать свои собственные. Видимо, недостаточно самой подвергаться насилию и несправедливым обвинениям в детстве для того, чтобы проявить снисходительность и понимание по отношению к детям, будучи взрослым. Нужны еще душевные силы. А все силы Шарлотты посвящены другому. «Грозовой день сменяется тоскливой ненастной ночью. Сейчас я вновь становлюсь собой, – записывает она в дневнике. – Ум отходит от непрерывного двенадцатичасового напряжения и погружается в мысли, никому здесь, кроме меня, не ведомые. После дня утомительных блужданий я возвращаюсь в ковчег, который для меня одной плывет по бескрайним и бесприютным водам Всемирного потопа. Странное дело. Я не могу привыкнуть к тому, что меня окружает. Если сравнение не кощунственно, то как Господь был не в сильном ветре, не в огне и не в землетрясении, так и сердце мое не в уроке, объясняемой теме или задании. Я по-прежнему слышу вечерами негромкий голос, как бы веяние тихого ветра, несущее слова, – они доносятся из-за синих гор, от речных берегов, облетевших ныне дубрав и городских улиц далекого светлого континента. Это он поддерживает мой дух, питает все мои живые чувства, все, что есть во мне не чисто машинального, пробуждает ощущения, дремлющие везде, кроме Хоуорта и дома». В письме к Элен Насси она жалуется на «мои неотступные грезы, воображение, которое порой меня испепеляет и заставляет видеть в обществе себе подобных жалкую докуку».
В том-то и проблема, что не всякой женщине в радость возиться с детьми, как бы ни пытались мужчины уверить в этом и женщин и себя. Не всякая женщина, как и не всякий мужчина – прирожденный педагог. Сестры Бронте, например, были прирожденными писательницами. Живи они в Лондоне, им была бы доступна литературная работа: сотрудничество в журналах, переводы, участие в составлении словарей и энциклопедий. Тогда, возможно, они раньше осознали бы свое призвание, и их жизненный путь не был бы усыпан такими терниями. Но что есть, то есть – любой писатель, какого бы пола он ни был, должен научиться здраво оценивать свои возможности и не бояться рискнуть, создавая новые.
Камин
Горящий камин долгое время был непременным атрибутом комнат зажиточного дома в Англии и во всей Европе. Французский автор Марсель Пруст в своем романе «В сторону Свана», рассказывает, как ему в детстве спалось в комнатах, обогреваемых каминами: «…Огонь поддерживается в камине всю ночь, так что спишь как бы окутанный широким плащом теплого и дымного воздуха, рассекаемого блеском вспыхивающих головешек, в каком-то неосязаемом алькове, теплой пещере, вырытой в пространстве самой комнаты, горячей и подвижной в своих термических очертаниях зоне, проветриваемой дуновениями, которые освежают нам лицо и исходят от углов, от частей, соседних с окном или удаленных от камина и потому охлажденных…»
Однако если европейцы стремились как можно быстрее перейти к паровому отоплению, то консервативные британцы оставались верны своим каминам, даже в XX веке. А в веке XIX он был непременным атрибутом любого дома – и аристократического замка, подобного замку мистера Ротчестера, описанному в «Джейн Эйр», и скромного дома священника, и фермерского дома.
В холодные вечера у камина собиралась вся семья. Здесь читали, рисовали, музицировали, играли в карты, просто сидели, наблюдая за танцем языков пламени. Но, чтобы рядом с камином было уютно, его приходилось чистить.
В романе Агаты Кристи «Неоконченный портрет» описана такая сцена: небогатая молодая семья вскоре после окончания Первой мировой войны нанимает няньку, которая по совместительству должна помогать хозяйке в домашней работе. Нянька специально оговаривает, что она не будет чистить единственный в доме камин, потому что из-за этого руки становятся загрубевшими, а она не хотела бы такими руками прикасаться к ребенку.
У большинства служанок такой уважительной причины не было, и им приходилось усердно драить камины. В богатых домах их работу немного облегчало то, что решетки, куда кладется уголь, а также задняя и боковые стенки, дно и ножки делали из полированной стали. Вся эта конструкция вставлялась в каменную кладку камина. Их не нужно было натирать графитом, как это делали в домах, где решетки были просто из железа. Однако такое небольшое послабление с лихвой искупалось количеством каминов в замках и особняках богачей.
Служанка могла воспользоваться небольшой щеткой для подметания просыпавшегося угля, пестиком, заменяющим кочергу, щипцами и ящиком для угля. К ящику для угля полагались еще лопатка и совок. Из горящего камина часто вылетали угли, поэтому дорогие ковры в комнате от огня и копоти защищал специальный выступ камина, на котором раскладывали парадные пестик, щипцы и лопатку. Их старались не пачкать, а для повседневного употребления использовали более дешевый и простой набор.
Женский вопрос и мужской ответ
Как-то, когда Шарлотте было десять, а Энн – около четырех, Патрик Бронте решил проверить, несколько его дети умны. Вот как он рассказывает об этом испытании: «Я начал с самой юной, Энн, и спросил ее, чего дети хотят больше всего. Она ответила: „Повзрослеть и поумнеть“. Я спросил у Эмили, что мне делать с ее братом, который часто шалил. Она ответила: „Урезонь его, а если он не послушается – побей его“. Я спросил у Бренуэлла, как лучше всего объяснить различия в уме между мужчинами и женщинами, и он ответил: „Если рассмотреть различия между их телами“; затем я спросил Шарлотту, какая самая лучшая книга на свете, и она ответила: „Библия“, тогда я спросил, какая книга следует после Библии, и она ответила: „Книга природы“. Тогда я спросил ее, какое, на ее взгляд, образование нужно женщинам, и она сказала: „То, которое поможет им лучше управлять своим домом“. И тогда я спросил, какой самый лучший способ потратить время, а она ответила: „Готовиться к вечной жизни“. Ее слова произвели на меня большое впечатление, и я надолго их запомнил».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
