С этого момента я официально в командировке до пяти вечера пятницы, — сказал он. — А это значит, у нас три дня и две ночи. Скажи мне, чем ты хочешь заняться, куда хочешь пойти…
Я не хочу никуда идти. Я просто хочу остаться здесь, с тобой.
Мне это подходит, — сказал он, забираясь в постель и впиваясь в меня жадным поцелуем. — Три дня в постели с тобой — что может быть лучше? Тем более что это дает мне право выпивать «Шлитц» в десять утра.
Если бы я знала, что ты придешь, я бы купила шампанского.
Когда отношения настоящие, это сразу чувствуешь. Наедине друг с другом вы не можете наговориться. По крайней мере, так было все эти три дня. Мы так и не вышли из дома. Мы отгородились от внешнего мира. Я не подходила к телефону. Не отвечала на звонки в дверь — разве что когда приносили продукты. Бакалею поставлял «Гристедес». Я позвонила в местный винный магазин и попросила прислать вина, виски и пива. А в закусочной «Гитлип» всегда были рады немедленно доставить любые блюда из их меню.
Мы стали добровольными затворниками. Мы говорили. Мы занимались любовью. Мы спали. Мы просыпались. Снова начинали говорить. Мы ведь так мало знали друг о друге. И оба с жадностью впитывали любую информацию. Мне хотелось знать всё — и не только о том, что произошло с ним за эти четыре года, но и про его бруклинское детство, его сурового отца, про его мать, которая умерла, когда ему было тринадцать.
— Это жуткая история, — говорил он. — Я тогда учился в седьмом классе. Было пасхальное воскресенье тридцать пятого года. Мы все только что вернулись со службы — мама, отец и мы с Мег. Я снял свой праздничный костюм и пошел с соседскими ребятами поиграть на улице. Мама попросила меня вернуться через час, не позже, потому что на ланч ждали кучу родственников. В общем, я играл с ребятами, когда увидел, как по улице идет Мег, вся в слезах… ей тогда было одиннадцать… и кричит: «Маме плохо!» Помню только, что я рванул к дому. Там уже стояла карета «скорой», кругом копы. И вот из дома вышли два парня с носилками в руках, и там лежало накрытое простыней тело. Отец шел за носилками, его поддерживал Эл, его брат. Мой отец никогда не плакал, но тут он всхлипывал, как ребенок. Вот тогда я узнал…
Эмболия — вот что было причиной смерти. Произошла закупорка какой-то артерии, ведущей к сердцу, и… Ей было всего тридцать пять. Никогда она не жаловалась на сердце. Черт возьми, мама никогда не болела. Она была слишком занята заботами о нас, и ей некогда было думать о своем здоровье. И вот она оказалась на тех носилках. Мертвая. У меня было такое чувство, будто мир рухнул. Вот чему научила меня смерть матери. Ты идешь играть с ребятами во дворе, в полной уверенности, что твоя жизнь в безопасности. А возвращаешься и обнаруживаешь, что она искалечена.
Я пробежала рукой по его волосам.
Ты прав, — сказала я. — Ни в чем нельзя быть уверенным. И думаю, каждому хоть раз в жизни выпадала плохая карта.
Он коснулся моего лица:
А иногда и четыре туза.
Я поцеловала его:
Ты хочешь сказать, что я не флеш-рояль?
Ты самый лучший на свете джокер.
В тот вечер — после пиршества, которое мы устроили себе с фирменными сэндвичами от «Гитлиц» из ржаного хлеба с говядиной и морем пива «Будвайзер», — он начал рассказывать о своей работе по «связям с общественностью».
Конечно, после «Старз энд Страйпс» я мечтал о карьере в «Джорнал америкэн» или даже «Нью-Йорк тайме». Но когда узнал, что скоро стану отцом, решил выбрать что-нибудь более прибыльное, чем стартовое жалованье в шестьдесят долларов в неделю, которое предлагают начинающим репортерам в солидных изданиях… это при условии, что мою кандидатуру вообще станут рассматривать. Короче, шеф лондонского бюро «Старз энд Страйпс», Хэнк Дайер, еще до войны работал в «Стил энд Шервуд», так что мне не составило труда получить там работу. И мне она даже понравилась — потому что большую часть времени приходилось общаться за ланчем с журналистами и охмурять клиентов. Поначалу я занимался только манхэттенскими проектами, но наш бизнес постепенно расширялся, и сейчас у нас много корпоративных клиентов. В общем, теперь на мне страховые компании по всему Восточному побережью. Конечно, все это уже не так беззаботно и весело, как в начале, когда я работал с промоутером боксерских матчей и парочкой бродвейских продюсеров средней руки. Но зато мое жалованье возросло до семидесяти долларов в неделю, к тому же очень хорошие командировочные…
Поездки в Олбани и Гаррисберг здорово оплачиваются.
Поверь, я собираюсь поработать с этими страховщиками еще пару лет максимум. А потом, если получится, уйду из пиара, вернусь в газету. Моя сестра Мег всерьез рассчитывает на то, что к тридцати пяти я все-таки получу Пулицеровскую премию. Я ей на это отвечаю: «Только если к тому времени ты станешь главным редактором «Макгро-Хилл[47]». Кстати, это вовсе не утопия. «Макгро-Хилл» уже сейчас ценит ее как профессионального редактора… а ведь ей всего двадцать пять.
Она еще не замужем?
Ни в коем случае. Она считает, что все мужики бездельники, — ответил он.
Абсолютно права.
Джек осторожно покосился на меня:
Ты серьезно?
Совершенно, — улыбнулась я.
Твой бывший мрк был бездельником?
Нет… просто банкиром.
Что-то плохое связано у тебя с этим браком, да?
С чего ты взял?
Просто ты старательно избегаешь говорить о нем.
Как я уже сказала, брак с Джорджем был величайшей ошибкой моей жизни. Но в то время мне казалось, что у меня нет выбора. Я забеременела.
Так получилось, что я рассказала ему все. Про мрачную скоропалительную свадьбу. Тошнотворный медовый месяц. Безрадостную жизнь в Старом Гринвиче. Про кошмар в образе моей свекрови. Про то, как потеряла ребенка. А с ним и надежды на будущее материнство. Когда я закончила, Джек потянулся ко мне через стол и взял меня за руки.
Милая моя, — сказал он. — И как же ты с этим живешь?
Так же, как с любой другой утратой: просто живу, и всё. Другого пути нет, разве что погрязнуть в алкоголе, наркотиках, нервных срывах, депрессии, ну и прочих проявлениях жалости к себе. Но знаешь, о чём я часто задумываюсь? Особенно по ночам, когда не могу заснуть. Не я ли виновата в этом? Может быть, я своей волей как-то спровоцировала этот выкидыш? Ведь в то время я постоянно думала: если бы только у меня случился выкидыш, я бы избавилась от Джорджа…
Ты была вправе так думать, учитывая то, какую адскую жизнь устроили тебе твой муж и его чертова мать. В любом случае, все мы склонны к мрачным мыслям, когда чего-то боимся или загнаны в угол…
