Читаем без скачивания Мертвое озеро - Николай Некрасов

– - А какая цена за представление? -- кричала Лёна.

– - Недаром я видела во сне сегодня, что наша покойница такие пышные хлебы вынимала из печи,-- говорила Мавруша Насте, которая отвечала:

– - А я -- будто мне какой-то господин с усами подал табаку. Я…

И Настя остановилась, перебитая Петровским, который кричал:

– - Всё забирайте: дорога не на мой счет.

– - А собак? -- басом спросила их наставница.

– - Всё нужно!

– - Да к кому это ты нас поведешь? -- спросил Остроухое.

– - В имение к графу Тавровскому.

Лицо Остроухова всё передернулось, и он поспешно спросил:

– - Он молод? не женат? ты его видел?

– - Нет! Камердинер его со мной рядился. Он говорит, что барин его холостой и молодой.

– - Неужели это он? -- погрузясь как бы в раздумье, ворчал Остроухов.

– - Смотрите, роли, какие есть, все пройдите; репетиций некогда много делать! -- обращаясь к сестрам, заметил Петровский.

– - Это надо было бы вот ему сказать,-- обидчиво заметила Лёна, указывая на Остроухова, который что-то медленно шевелил губами, стоя понурив голову.

Петровский ударил Остроухова по плечу, отчего старик вздрогнул и поглядел на него как-то странно. Петровский сказал:

– - Ну, брат, уважь мою просьбу: покрепись -- ведь сколько времени была воля!

– - Да ему столько же надо еще времени, чтоб выспаться,-- заметила Лёна.

И общий смех прикрыл ее слова.

Остроухов, казалось, не понял, что был предметом смеха.

Петровский, скрывшись с ним за ширмами, с жаром говорил ему о выгодных условиях, заключенных с Тавровским.

– - Кирилловна, не жалей крахмалу-то. Крепче накрахмаль юбки! -- говорили сестры.

– - Трико, мне трико приготовь! -- кричала Юлия, напевая какой-то вальс.

Всё говорило, шумело, спорило в комнате, на лицах всех было одушевление; апатия, царствовавшая за минуту, исчезла.

– - Господа, господа! -- кричал Петровский, выходя из-за ширм Остроухова.

В комнате всё замолкло.

– - Я пойду к нашим, а вы собирайтесь: завтра, как жар спадет, мы и двинемся! -- повелительно говорил Петровский, как вождь своему войску, и, не без торжественности надев шляпу, вышел из комнаты.

Оставшиеся разбрелись по своим углам. Итальянец принялся снова за установление детей на свою щетинистую голову, наставница собак -- за пуделя, на которого была поставлена обезьяна. Шарманка гудела в комнате, прикрывая крики учителей. Юлия, распевая и держась за спинку кровати, делала батманы и антраша. Прачка, обложенная грязным бельем, считала его.

Вошли двое молодых мужчин, одетые в трико, как итальянец, с длинными волосами, которые придерживались обручиками, перевитыми лентами. Один из них имел поразительное сходство с наставницей собак. Только нос его был еще огромнее и приплюснут. Впрочем, занятие его, может быть, много способствовало этому. Он устанавливал на своем широком носу стул, потом палку, наверху которой помещалось чугунное ядро. Кроме того, он играл пудовыми гирями, как мячиком. Товарищ его был худ до невероятности, со впалыми глазами и грудью, и смуглота его представляла резкий контраст с желтоватым лицом и волосами силача. Господин со впалой грудью, расставив ноги широко и подняв голову кверху, играл искусно множеством медных шариков с погремушками; то же самое он делал с ножами и вилками.

Потом господа в трико все соединились, и из них составлялись пирамиды. Детей устанавливали на голове и заставляли их дрожащими руками делать ручки и посылать на воздух поцелуи.

Сестры, за своей перегородкой, находились тоже в хлопотах.

Угол, занимаемый ими, был довольно велик; но в нем всё так было грязно и разбросано, что места не было ступить, чтоб не задеть чего-нибудь. Мебели решительно не было никакой; сундуки заменяли им столы, кровати и стулья. Посреди полу была разложена вата, приготовленная для стегания. Настя, с неизменным чубуком во рту, поджав ноги как турок, сидела на сундуке, на котором лежали две подушки; она бормотала скоро, заглядывая по временам в тетрадь, которую держала в руках.

Мавруша укладывала платье в сундук. Лёна, сидя на полу, натягивала на свои ноги желтые сапожки.

– - Лёна, не жилься; они и зимой-то тебе со слезами влезали, а уж в жар, известно, нога опухает,-- говорила Мавруша.

Но Лёна не слушалась советов своей сестры; натянула сапоги и, прихрамывая, стала прохаживаться по комнате.

– - Что, жмут? -- насмешливо спросила Настя между чтением.

– - Посмотрим-ка, как ты свое платье стянешь? -- небось расплылась! -- тем же ироническим голосом отвечала Лёна.

– - Небось от твоей стряпни?

– - Ну так что же сама не стряпаешь, коли не нравится! -- сердито отвечала Лёна.

– - Еще бы понравился вчерашний пирог: весь развалился… ха-ха-ха!

И Настя громко засмеялась.

Лицо Лёны приняло грозное выражение, вероятно от боли, производимой узкими сапожками. Мавруша, кинувшись между сестрами, настоятельно сказала:

– - Ах, сестрицы, ведь сегодня память нашей матушки, а умирая, она только и просила, чтоб мы жили в дружестве и согласии.

– - Экая важность! -- крикнула Лёна, сев на пол, и, страшно морщась, стала снимать сапожки.

– - Уживись с ней! -- проворчала Настя и снова принялась читать роль.

– - Экие проклятые: как заныли! верно, завтра дождь будет! -- потирая свои ноги, говорила Лёна.

– - Ты бы их размочила да и сняла тихонько,-- заметила Мавруша, продолжая укладываться.

– - Бывало, покойница в бане булавкой так снимала мозоли, что только что щекотно.

– - Пожалела наконец и о ней! -- заметила с упреком Настя.

– - Небось ей мало от тебя доставалось! -- запальчиво отвечала Лёна.

– - Сестрицы! -- воскликнула Мавруша, и, верно желая отвлечь сестер от предмета их разговора, она продолжала: -- Я, право, не знаю, к чему он скакунов-то с собой тащит!

– - Вот уж, я думаю, Юлька-то будет кривляться! -- заметила Лёна.

С минуту сестры вели разговор довольно дружелюбно,-- может быть, потому, что мнения их сошлись. Они рассуждали о недостатках Юлии. Наконец в комнате настала тишина. Лёна, вычистив табаком зубы, лежала бледная на сундуке, а Мавруша выщипывала седые волосы у Насти, которая сладко дремала.

Шарманка более не играла, собаки не визжали. Остроухов и слепой сидели вместе за ширмами; у каждого в руке были рюмочки, обратившиеся в стаканчики, и они толковали о предстоящей поездке. Всё движение из комнаты перенеслось на грязный двор, в котором был отгорожен круг из барочных досок: в нем скакала на старой кривой лошади Юлия, принимая различные позы и драпируясь в грязный кусок крепа. Господин в трико, со впалой грудью, с бичом в руке, поощрял ударами лошадь. Товарищ его, с широким носом, подбрасывал детей ногами, лежа на ковре, разостланном на дворе. Наставница собак занималась шитьем нового костюма своим питомцам, разговаривая то с Юлией, то с Фрицем, как она звала господина с широким носом.

Итальянец возился с вороной лошадью и страшно кричал:

– - А скажи, маленка лошадка, сколько тебе годов? -- Лошадка проводила копытом четыре раза по земле.-- Четыриста? Нет? Четыри месяцов?.. Нет?., четыри днев? нет?.. А-а-а, че-ты-ри годов? а-а-а?..

И итальянец заставлял маленькую лошадку свою кивать головой в знак согласия, что ей четыре года.

Зрителей было довольно: всё, что жило в доме, смотрело из окон, а щель под воротами была вся унизана головами уличных ребятишек, в которых с наслаждением бросали камнями дети в трико во время роздыхов своих.

Глава XLV

Приезд кочующей труппы произвел сильное волнение во всей деревне.

Всё сбежалось смотреть, как волтижеры въезжали и входили в барский двор.

Юлия ехала в деревянной колеснице, управляя тремя лошадьми, разукрашенными перьями. Сама она была одета в какое-то газовое платье с блестками, с крылышками назади. Голова была убрана измятыми цветами. Юлия держала в руке золотую палочку, которою размахивала в воздухе. Фриц и его товарищ ехали, в костюмах очень пестрых, верхом; дети бежали возле них, кувыркаясь и цепляясь за хвост лошади. Наставница собак вела пуделя, на котором сидела обезьяна в гусарской курточке с саблей наголо. Другие собачонки бежали сзади, попарно, связанные веревками. Итальянец вел свою маленькую лошадку. Слепой играл на шарманке, весь согнувшись под ее тяжестью.

Сестры-артистки и другие актрисы и актеры труппы Петровского прибыли позже в кибитках и старых экипажах Тавровского.

Остроухову, как опытному актеру, Петровский всегда поручал устроить и приладить всё. Эти занятия, казалось, оживили старика. Спина его выпрямилась, глаза блестели, голос сделался чище; и часто, выхватив топор из рук неопытного плотника, Остроухов сам прилаживал дерево или лазил по кулисам, развешивая лампы.

Павел Сергеич присутствовал очень часто на сцене и однажды чуть не был ушибен дверью, которую тащил Остроухов, делая репетицию плотникам.

– - Посторонись! -- крикнул ему Остроухов, с усилием таща дверь.