— Виткевич! — радостно воскликнул Салтыков. — Наконец-то!
Он крепко пожал руку Виткевича.
Дежурный адъютант (а это был В. С. Толстой, сопровождавший Макнила от Тифлиса), тоже с живейшим любопытством поглядел на Виткевича.
— А знаете ли, поручик, от кого о вас впервые услышал? — сказал он, — Угадайте! От сэра Джона Макнила.
— И что же он говорил? — Салтыков раньше Виткевича задал вопрос.
— Ругал вас на чем свет стоит! Большой ваш благоприятель.
Виткевич пренебрежительно махнул рукой. Салтыков высунул язык, приставил пальцы к носу, потом дунул.
— Вот и весь Макнил!..
Толстой рассмеялся. Салтыков слыл большим любителем чудачеств, но Виткевичу это было внове. Однако он и виду не подал и протянул Салтыкову пачку писем.
— Едем, поручик, ко мне в духан, где я стою, оттуда — в замечательные здешние бани. А вы, Владимир Сергеевич, — обратился Салтыков к Толстому, — приезжайте к нам ввечеру, пообедаем вместе.
Пять дней провел Виткевич в Тифлисе и сдружился с Салтыковым, человеком образованным, примечательным и своими чудачествами прикрывавшим острый, глубокий ум.
Толстой, прикосновенный к декабристам и за то сосланный на Кавказ, тоже коротко сошелся с Виткевичем, в судьбе их было общее: оба они были штрафованные. За обедом в духане, накануне отъезда Виткевича и Салтыкова из Тифлиса, Толстой сказал Яну:
— Вы едете в столицу… Каково вас там встретят, не берусь гадать. Но вот что вы должны знать.
Он рассказал о том, что в Вильно в феврале был публично на площади расстрелян Шимон Конарский, польский патриот и революционер. Он создал в Польше тайные кружки учащихся, чиновников, устроил в лесу тайную типографию, но был выдан шпионом III Отделения.
Виткевича рассказ этот очень взволновал. Вильно… А невдалеке Крожи, именье матери и брата…
— Ничего! Обойдется! — обратился к нему Салтыков. — Ничего — великое русское слово. Вот послушайте — Какова погода сегодня? — Ничего! — Как нравится вам эта книга? — Ничего! — Красива ли эта дама? — Ничего! — Довольны ли вы своим начальником? — Ничего! Не правда ли, исчерпывающе ясно — ничего… И все этим сказано. Не предавайтесь унынию!
Провожаемые Толстым, Виткевич и Салтыков ранним утром выехали из Тифлиса.
Когда они усаживались в коляску Салтыкова, он заметил в руках Виткевича пистолет.
— Против разбойников? Их теперь нет на Военно-грузинской дороге…
Виткевич, кладя пистолет в сумку, тихо, как бы про себя, ответил:
— Так ставят последнюю точку в жизни…
6
Когда Виткевич еще был в Тифлисе, Нессельроде получил из Лондона от Поццо ноту Пальмерстона от 4 апреля, в которой выражалось удовлетворение объяснениями русского правительства. Но в ней говорилось также, что экспедиция в Афганистан для восстановления власти Шуджи будет осуществлена. На следующий день получена была депеша Дюгамеля от 25 февраля и заключительный рапорт Виткевича, написанный в Тегеране. Тут же прибыли лондонские газеты с отчетом о парламентских прениях касательно Афганистана.
Нессельроде читал их с двойственным чувством. С одной стороны, он был доволен, что оппозиция ругает Пальмерстона за безосновательные действия и отрицает «русскую угрозу» Индии. Но, с другой стороны, весьма неприятно было, что так много говорится о «русском агенте». Правда, Нессельроде уже дезавуировал его, заявив, что Симонич и Виткевич превысили свои полномочия. Но вице-канцлер знал, что на деле этого не было: инструкция от 14 мая 1837 года не выходила у него из ума. И зачем было ее давать?.. Но сделанного не воротишь!
Вот почему, приказывая составить для царя экстракт из депеши Дюгамеля и рапорта Виткевича, он велел опустить слова Дюгамеля: «В инструкциях, полученных Виткевичем в Министерстве иностранных дел, этот офицер имел приказ, — это так, — заверить сардаров, что Россия употребит все свое влияние на Персию, дабы заставить эту державу действовать в их пользу, если обстоятельства потребуют».
Николай прочел внимательно извлечения из депеши и рапорта, еще раз пробежал ноту Пальмерстона.
— Пальмерстон угомонился, — сказал царь, — и пусть Они ломают себе шею в этом проклятом Афганистане. Сей офицер верно пишет, что гористое местоположение Кабула много затруднит англичанам их действия против эмира. И из неприступных высот Гиндукуша можно вести партизанскую войну. Англичане там увязнут, и нам то на руку! Будут сговорчивее в Турции и Персии.
Нессельроде молча кивал головой в знак полного согласия.
— Симонич нам навредил, — продолжал царь, — но, слава богу, все обошлось… А этот офицер — поляк?
— Поляк, ваше величество!
— Перовский весьма похвально о нем отзывается. Просит его опять к себе. Где он?
Николай вопросительно взглянул на Нессельроде.
— Поручик Виткевич уже выбыл из Тегерана в Санкт-Петербург.
— Он поручик? Надо наградить за усердие и полезную службу… Ведь он не виноват, он выполнял приказания Симонича.
— Конечно, ваше величество, — немедленно подтвердил Нессельроде. Он был несказанно рад. Дело окончательно принимает такой оборот: министерство ни при чем, Симонич нарушил инструкцию, он во всем повинен…
Николай произвел поручика Виткевича в штабс-ротмистры и приказал представить его, как только прибудет в столицу.
Нессельроде, как ни был доволен, но все же побаивался, что может выйти наружу его проделка с депешей Дюгамеля… Царь вдруг догадается, что Дюгамель во всем винит министерскую инструкцию, потребует ее… Быть большой беде тогда!
Вице-канцлер позвал Сенявина, передал ему беседу с царем.
— Напишите Дюгамелю, поясните ему так, чтобы он раз и навсегда понял и запомнил: мы не давали таких инструкций, на какие Дюгамель ссылается! Симонич все напутал, он за все и в ответе. Государь доволен службой этого Виткевича, и пусть он возвращается к Перовскому.
Сенявин написал Дюгамелю большое письмо:
«Я не хочу отправить сегодняшнего курьера, не написав несколько строк в ответ на ваше письмо от 25 февраля. Я должен объявить войну лично вам за то, что вы пишете касательно командировки Виткевича в Афганистан. Если вы дадите себе труд перечитать бумаги, хранящиеся в архиве нашего посольства, вы легко придете к убеждению, что министерство никогда не имело намерения создавать без всякой причины усложнения и затруднения, к сожалению, возникшие против нашего желания. Лишь только этот дьявол Гусейн Али прибыл в Оренбург с просьбой о помощи и покровительстве от имени своего августейшего государя Дост Мухаммед-хана, мы тотчас обратились к Симоничу за сведениями, что такое Афганистан? Что могли бы мы сделать там для нашей торговли? Какого рода „нравственное“ покровительство могли бы оказать, не компрометируя себя перед теми, кто находится под нашим покровительством?
