Читаем без скачивания Кануны - Василий Белов

— Ты, Сопронов, и то всех уж перехватал, — сказал Африкан Дрынов и хлопнул о ладонь своей бесцветной буденовкой. — Тебя уж и у нас-то боятся, не то что в Шибанихе аль в Ольховице.

— Его! В Ольховице? — взъярился ольховский парень. — Да мы его… знаешь?

Все, в том числе и Климов, уже запрягали коней. Сопронов с презрением отвернулся от мужиков. Гордо зашел он на мостик плотины и молча глядел на лес и на широкое мельничное плесо.

Вода шумела, падая на нижний настил. Она шумела день и ночь, но два наливных колеса — мельницы и толчеи — безмолвствовали, шумела впустую лишняя, бездеятельная вода. Сопронов, слушая ее шум, думал совсем о другом…

Когда почти все подводы вывернули от мельницы на дорогу, ольховский парень пустил свою лошадь вослед другим и вбежал на плотину.

— Эй! — окликнул он босого Сопронова. — О чем думаешь?

Игнаха даже не оглянулся.

Парень шагнул ближе и одной рукой деловито спихнул Сопронова в воду… Пока Игнаха булькался в холодной воде — в этой второй за сегодняшний день купели, пока выбирался на тесаный настил плотины, скрип тележных колес и фырканье коней растаяли в потемневшем лесу. Вода шумела, все так же глухо и ровно.

В тот же день председатель Ольховского ВИКа Микулин, разругавшись с матерью, бросил все и уехал в Ольховицу. Но он знал, что и здесь тоже не предвиделось ничего хорошего. Ему еще в поле сказали, что уездная, а теперь районная тройка по чистке уже обосновалась у Митьки Усова. На магазине, пришпиленный кнопками, висел метровый кусок обоев с фамилиями членов ячейки. «Все на чистку!» — красовалось внизу.

И сразу стало не по себе.

«Хоть бы чаю успеть попить», — подумал Микулин. Стараясь не попасть кому-нибудь на глаза, он привязал повод уздечки к лошадиной ноге и пустил кобылу пастись, а сам юркнул в незапертые ворота Гривенника.

В избе никого не было. Он налил в самовар воды, наложил углей и зажег лучину. В железной трубе враз зашумело пламя. Но, кроме чугунка вареной картошки и хлеба, в залавке у Гривенника ничего не было. Микулину волей-неволей пришлось идти в лавку. Он поздоровался, купил полфунта постного сахару и две ржавые селедки. Его пропустили без очереди, но зато с головой закидали вопросами:

— Миколай да Миколаевич, говорят, и каперацию закрывают. Правда ли?

— Врут!

— А чево это значит дифа… диференция-то какая-то? Я насчет паевых-то.

— Говорят, и налогу прибавка?

— Пуля это!

— А стоит ли озимовое-то сиять? Говорят, все отымут, всех в коммуну загонят.

Микулин отбояривался где шуткой, где всерьез, пробовал выбраться, но люди окружили его:

— Ты погоди, погоди, Миколаевич.

— Чево, и тебя чистить-то будут?

— Он не мерин, чего его чистить.

— На шесть часов! Чистка-то!

— Ну а эти, которые чистят, сами-то оне чистые ли?

— А ты чего, баню хошь затопить?

— Чистые не чистые, одна благодать.

— У рыжего-то… и ноги в ботиночках.

Микулин сразу сообразил: приехал Яков Меерсон. Председатель выскочил из лавочной давки. Самовар кипел, весь в пару. Гривенника все еще не было дома. Не успел Микулин нарезать хлеба, как прибежала Степанида-уборщица:

— Миколай Миколаевич, требуют!

— Та ска-ать, это… скажи, что сейчас иду, — Микулин пожалел, что не запер ворота. Степанида ушла за лошадью. Он поел и на скорую руку, обжигаясь, выпил стакан жидкого чаю. Ощупал печать, штемпель и документы, одернул рубаху и подтянул голенища: «Ну, была не была…» И вышел на улицу.

У исполкома стояла отпряженная милицейская бричка, лошадь Скачкова хрупала завядшим клевером. «Так… и Скачков тут. — Микулин покашлял. — А кто третий-то?»

Третьим членом комиссии был некто Тугаринов, еще без должности, присланный из области на укрепление руководящего районного состава. Вся троица сидела в комнате ККОВ, тут же сидел и бухгалтер маслоартели Шустов, и секретарь ячейки лесной объездчик Веричев. Микулин с бодрым видом поздоровался со всеми за руку.

— Товарищ Микулин, — Тугаринов говорил тихо, словно в больнице. — А какое у нас сегодня число?

— Та ска-ать, вроде бы это… шешнадцатое.

— А день?

— День? День пятница.

— Вот-вот, она самая и есть. — Тугаринов улыбнулся. — Так разве не на сегодня чистка намечена? Мы тебя полдня тут ждем, а от тебя ни слуху ни духу…

— Собранье… В Шибанихе, та ска-ать, — начал теряться Микулин.

— Ну, насчет собранья мы тоже знаем, — вступился Скачков и поправил кобуру. — Вы провалили собранье, товарищ Микулин. Об этом разговор после. А счас немедля соберем членов ВНК.

Микулин был рад выскочить из прокуренной комнаты ККОВ, но собрать ВНК — волостную налоговую комиссию — тоже было делом нешуточным. Он быстро прошел в свой кабинет — комнату с телефоном, — быстро написал семь повесток и велел Степаниде разнести и вручить под расписку. Специальный список и карандаш для росписи в получении повесток Степанида держала в левой, сами повестки в правой руке:

— Я как двери-ти буду открывать? — жаловалась она.

— Коленом, локтем, а где и лбом! — научил Микулин. — Та ска-ать, сама не маленькая.

— Коленом, лобом… — проворчала Степанида и задом открыла двери. Она выпросталась в коридор.

Дверь за ней закрылась сама. Микулин знал, что один член ВНК — Сопронов — в Залесной, три других живут в иных деревнях, а те двое, которые ольховские, спрячутся либо не будут расписываться. Знала обо всем этом и сама Степанида… Было уж так, и не один раз. С тех пор как дважды пересмотрели объекты обложения, члены ВНК боялись ходить в исполком. Все они были одновременно и членами СУК в своих деревнях. По настоянию из уезда почти со всех бобылей налог целиком скостили, на маломощных было наложено с кого пять, с кого восемь рублей. Зато всем остальным налог был удвоен, а то и утроен, а на таких, как Гаврило Насонов или шибановские поповны, наложено было по двести-триста рублей. Микулин боялся глядеть людям в глаза. А тут еще колхоз, да дела с Палашкой, да вот и чистка сегодня. Микулин не успевал думать обо всем, о чем требовалось…

Он вышел в зало — как называли теперь ольховскую избу-читальню. На сцене стоял стол, накрытый красной материей, с тем же, всем известным графином. Новые скамьи были расставлены от сцены до задней стены, висячие лампы заправлены керосином. Ламповые стекла старательно вычищены. Секретарь Веричев не зря постарался, да и Степанида не подвела.

Микулин не знал, что такое чистка, как ее проводят и к чему надо быть готовым. Он боялся спросить, как это все будет происходить… Будут чистить. А что значит «чистить»? Исключать всех подряд, что ли? Ладно, была не была… Та ска-ать, в случае чего, руки-ноги пока не отсохли.

— Товарищ Микулин! — послышался голос Тугаринова. — Где же члены вашей налоговой комиссии?

«Не нашей, а вашей», — мысленно произнес председатель и широко развел руками:

— Та ска-ать, не пришли…

— Хорошо, соберешь завтра. А теперь начнем работу комиссии. Иди, приглашай именинников.

— А как, товарищ Тугаринов, насчет товарища Сопронова? Он у нас механически выбывший.

— Вопрос не в моей компетенции, — сказал Тугаринов, сел за стол и открыл портфель. — Будем рассматривать особо.

«Особо так особо», — подумал Микулин и побежал наверх, в мезонин, где ждали решения своей судьбы члены немногочисленной Ольховской ячейки. С лузинской поры в члены ячейки был принят один лишь бухгалтер маслоартели Шустов. Он первый и сел на переднюю скамью перед деревянной сценой-помостом, на которой уже разместилась районная тройка: в центре Тугаринов, по бокам Скачков с Меерсоном, Шустов внизу сидел свободно, нога на ногу, его хромовые сапоги были начищены, под пиджаком поверх черной косоворотки красовалось розовое шелковое кашне с поперечными белыми полосами. Цепочка от карманных часов завершала внешнее убранство бухгалтера.

Микулин уселся рядом. С другой стороны к Шустову пристроился секретарь ячейки Веричев, и председатель опять подивился тому, что сбоку вид у Веричева был совершенно другой, не бабий. Веричев не мог скрыть волнения, то и дело покашливал и хрустел пальцами. Митька Усов был с краю, чтобы свободнее вытянуть в сторону больную ногу, но пришла сухонькая, пропахшая табачным дымом Дугина и стеснила Митьку. На ней была ее обычная длинная юбка и берет, но какой-то странного вида пиджачок и синяя кофта дополняли всегдашний наряд.

Зало вначале было пустым, только человека три сидело сзади. Но вот целая орава мальчишек по одному просочилась в двери. Дугина встала и хотела их выпроводить, но Меерсон властно ее одернул:

— Товарищ Дугина! Вы что, не доверяете юному поколению? Пусть слушают и набирают пролетарского опыта!

Учительница покраснела, но ребята как бы выручили ее. Они вопреки Меерсону шумно очистили зало. По-видимому, они и разнесли весть о начале, поскольку скамейки понемногу начали заполняться. Микуленок больше всего боялся, что придут шибановские, особенно боялся Кинди Судейкина… Однако из шибановских пришел пока один безобидный Миша Лыткин. Усташинских председатель не боялся, хотя они и считались самыми озорными.