— Теперь, когда я выгляжу пристойно, — сказал он, целуя ей руку, — не разрешите ли вы мне проводить вас в Конфлан? По-моему, я вполне заслужил это.
— Садитесь! Вы этого больше чем заслужили, ведь я снова обязана вам жизнью.
Лошади понесли карету вперед уже не столь бешеным аллюром; какое-то время Сильви и Франсуа молчали, наслаждаясь чудом этих мгновений близости. Наконец Франсуа тихо спросил:
— Вы помните нашу первую поездку вдвоем, когда мы покинули Ане, чтобы искать убежища в замке Вандом?
— Разве такое можно забыть? Это одно из самых дорогих мне воспоминаний…
— И мне тоже. Я держал в своей руке вашу ручку, а потом вы заснули, прижавшись ко мне…
Говоря это, он завладел рукой Сильви. Еще потрясенная тем, что ей пришлось пережить, но вся во власти счастья близости с Франсуа, Сильви не отняла руку, хотя и возразила:
— Но я совсем не хочу спать.
— Тем хуже!
Он поднес к губам ее изящное запястье, нежно поцеловал и шепотом спросил:
— Почему ты ушла в ту ночь? Когда я, сгорая от любви, вернулся к тебе, сад был пуст, а моя хорошенькая птичка упорхнула. Тогда я вошел в дом через ворота, чтобы узнать, где ты, и поговорить с тобой, но слуги сказали, что ты уехала… Где ты была?
— В доме Мари Шомбер.
— Ты так сильно меня испугалась?
— О нет, любовь моя, я боюсь не вас, а себя. Если бы я осталась в саду, я, конечно, познала бы огромное счастье… Но за ним последовало бы страшное раскаяние…
Франсуа хотел обнять ее, но Сильви отстранилась.
— Повтори, что ты сказала! — вздохнул Франсуа. — Назови меня снова своей любовью.
— В мечтах я всегда обращалась к вам так, но у меня больше нет права мечтать. Подумайте, за кем я замужем!
— К черту вашего мужа, мадам! Почему вы всегда ставите его между нами? Мы любим друг друга… любим страстно! По крайней мере я! Разве это не единственное, с чем надо считаться?
— Нет. Вы столь щепетильны в вопросах своей чести, что могли бы чуть больше позаботиться и о моей. — Вы и дальше будете разыгрывать недотрогу? Я говорю вам о любви, а любовь должна быть превыше всего. Я буду счастлив лишь тогда, Сильви, когда вы станете моей… Я уверен, что и вы будете счастливы. Я могу дать вам так много!
— Как вы самонадеянны! Увы, вы опоздали, друг мой. Но не потому, что я люблю вас меньше, чем прежде, — Бог свидетель, что всю жизнь страстной любовью я буду любить только вас, — а потому, что вы не
пришли раньше просить меня о любви! Потому, что вы не полюбили меня раньше… Теперь же между вами и мной стоит честный, добрый и любящий человек, чью душу я не хочу ранить ни за что на свете…
— Он счастливый смертный! — с горечью воскликнул Бофор. — Поистине есть люди, которым везет! Вашему мужу хватило всего одного усилия, чтобы получить все: он обладает приятной внешностью, богатством, титулом и единственной женщиной, которую я люблю! Это несправедливо!
— Нет, несправедливы вы. Вы говорите, что завидуете ему? Вы принц — даже принц крови! — уродом вас не назовешь, вы достаточно богаты, чтобы посещать притоны, — не возражайте, я знаю это! — наконец, вы обладали всеми женщинами, которых желали.
— Кроме единственной, которая дорога мне больше других!
— Не отрекайтесь от тех, кто вас любил, это недостойно вас.
— Вы не запретите мне хранить надежду!
— У меня нет никакой возможности запретить вам это, но не рассчитывайте, что я буду поощрять вашу страсть!
Они подъезжали к Конфлану, и это спасло Сильви. Сидя в узком купе кареты с Франсуа, она чувствовала, что ее словно пламя обжигает его пылкая страсть; Сильви умирала от желания броситься к нему на грудь и забыть о всех тех благородных принципах, которые ему высказывала, ради одного божественного объятия, но карета, переехав Шарантонский мост, уже въехала на маленькую дорожку, ведущую к замку.
Как только Сильви ступила на землю, перед ней возникли Жаннета и крошка Мари.
— Говорят, в Париже беспорядки! — поклонившись герцогу де Бофору, с тревогой воскликнула Жаннета. — Мы очень волновались за вас, мадам…
— И зря. Мне ничего не угрожало. Боже! Последнее восклицание относилось к Мари, которая тянула ручонки к Франсуа, пытаясь перебраться к нему с рук Жаннеты. Бофор улыбнулся Мари и поднял ее высоко над головой; малышка смеялась, весело болтая руками и ногами.
— Вот она знает, кто ей друг! — воскликнул молодой герцог. — Бог мой, как она мила! И похожа на мать!
— Так оно и есть! — с удовольствием согласилась Жаннета. — Она такой же бесенок и такая же злючка, но, кажется, ваша светлость, вас она полюбила, как свою маму!
Видя, как дочка звонко целует в щеку Франсуа, который бережно прижимает ее к груди, Сильви расчувствовалась. Когда-то давно она тоже прижималась к Франсуа, которого называла «господин ангел». В тот день ей было страшно и холодно, она дрожала в одной рубашке, запачканной кровью. Слава Богу, что такая судьба не выпала Мари, одетой в красивое платьице из розового полотна с белыми нижними юбками, из-под которых выглядывали крохотные пухлые ножки в бархатных туфельках. Влечение Мари к Франсуа от этого казалось лишь многозначительнее, тем более что девочка точно так же, как когда-то Сильви, отказывалась сходить с его рук.
— Я отнесу ее в дом, — предложил Бофор, улыбнувшись. — Может быть, ваше гостеприимство зайдет так далеко, что вы мне предложите холодного вина? Я умираю от жажды…
Разве можно было ему отказать? Сильви, кстати, этого хотела и в глубине души была рада показать Бофору свой красивый загородный дом. Они устроились в гостиной, чьи высокие окна выходили на засаженные розами клумбы и сверкающую Сену.
По-прежнему держа на руках Мари, Франсуа подошел к окну.
— Восхитительно… Значит, это дом Сильви? — повернулся он к молодой женщине и улыбнулся. — Он напоминает мне другой дом, не столь красивый…
Появление дворецкого, принесшего на подносе письмо, нарушило очарование.
— Час назад письмо доставил лично господин граф де Лэг, который направляется в Сен-Мор по поручению его светлости принца де Конде. Это письмо от господина принца, ответа не требуется.
Охваченная смутной тревогой, Сильви взяла письмо, наблюдая за Франсуа, который, внезапно нахмурившись, опустил девочку на пол. Она сломала печать и быстро пробежала глазами письмо, что с ее стороны было своего рода подвигом, ибо почерк победителя в битве при Рокруа был столь же своеобразным, сколь и неразборчивым. Наконец Сильви, с облегчением вздохнув, сказала:
— Принц пишет мне из Шантийи. Он сообщает, что под Фюрном был ранен, но его вынес с поля боя мой муж. Этот героический поступок стоил моему мужу ранения и даже плена. Но испанский комендант осажденного города объявил, что жизнь моего мужа вне опасности, что с ним будут обращаться достойно, как с дворянином, однако потребуют выкуп… Принц добавляет, чтобы я не беспокоилась и что он сам займется освобождением лучшего из своих офицеров…
