Читаем без скачивания Смута - Александр Зиновьев

Дали в конце концов слово и обвиняемому. Надо признать, что собравшиеся не ожидали, что этот похожий на сморчка человечек преподнесет им сюрприз. Старик говорил спокойно, уверенно, с достоинством. И даже с точки зрения красноречия он явно превосходил обвинителей. Те пускали пену из слов и фраз, а он говорил по-существу.

Вот содержание его речи.

Вы требуете реабилитации деятелей революции и советского государства, расстрелянных как врагов народа в сталинские годы. Верно, что эти люди не были предателями и шпионами. Но ведь таковыми не были и Ежов, и Ягода, и Берия и другие сталинские палачи, ставшие тоже жертвами репрессий. И их надо реабилитировать. Но реабилитируя жертвы сталинизма, не надо кидаться из одной лжи в другую, не надо превращать жертвы в невинных ангелов. Зиновьев был мерзавец не меньше Сталина. Бухарин был безответственный болтун. И вел он себя как политическая проститутка. Тухачевский подавлял восстание в Кронштадте и восстание тамбовских крестьян. И бонапартистские идеи у него на самом деле были.

Вы люди образованные, а совершаете логическую ошибку, непростительную даже малограмотным. Вы сегодняшнее знание и понимание прошлого переносите на само прошлое так, будто оно должно было бы восприниматься таким образом самими деятелями прошлого. Но реальным фактором истории было не то, как и что люди думают о прошлом теперь, а то, как люди тогда понимали и переживали факты своей истории, какие у них были намерения и возможности. Ошибочно с критериями настоящего судить о поведении людей в прошлом. Нельзя игнорировать различие условий нашего времени и тех лет, когда действовали рассматриваемые личности. Нельзя вырывать поступки исторических личностей из конкретной ситуации, в которой они совершались, и оценивать их самих по себе. Нельзя игнорировать объективную суть поведения людей в тех условиях. В результате ошибок такого рода прошлое предстает в ложном свете, т. е. в том виде, в каком его хотят изобразить наши тенденциозно мыслящие современники. Сегодня важно не столько идеализация жертв сталинизма, о которых тут шла речь, и осуждение сталинских палачей, сколько объективно беспристрастное понимание того, почему политическая борьба в те годы принимала такие формы.

Да, он служил в органах и не стыдится этого. Его совесть чиста. Он на свой счет не принимает ни одного из обвинений, высказанных тут. И он не есть исключение. Большинство сотрудников органов, с которыми ему приходилось работать, никакими преступниками не были. Сейчас легко судить прошлое. А судьи кто? Имеют ли они сами моральное право судить кого-либо, тем более целую эпоху, целые поколения людей, благодаря которым страна выжила в тяжелейших исторических испытаниях. Сейчас никто не хочет знать, в каких условиях и с какой целью создавались органы, какую фактическую роль они сыграли в истории страны. Разве не было попыток свергнуть новый строй и расчленить страну?! Не было контрреволюционных восстаний, саботажа?! А беспризорщина! А коррупция! А шпионаж! Вы сейчас кричите по поводу засилья хулиганов, бандитов, мафии. А что творилось тогда?! В те годы преступность превосходила нынешнюю во много раз. Были и кулаки настоящие. Были и террористы. Без органов страна просто не выстояла бы. И в массе населения органы любили. К ним обращались за помощью по самым различным проблемам. И они на самом деле помогали. Без органов мы не победили бы в войне с Германией. И тогда страну разорвали бы на кусочки. И наш народ был бы превращен в рабов. И не было бы никаких судов истории. Не было бы этого театра. Не были бы вы профессорами, писателями, инженерами, депутатами… Больше трех классов вам образования не дали бы. Да и то неизвестно, допустили бы вас до жизни вообще. Были, конечно, злоупотребления. Были преступления. Об этом надо говорить. Но как? Нельзя же кидаться в другую крайность и разрушать с трудом созданный государственный строй и порядок только на том основании, что в прошлом в силу исторических условий имело место то, что мы сегодня осуждаем. Надо не судить прошлое, а понять его объективно и извлечь из него уроки. Поглядите, что сейчас творится в стране! Если дальше так продолжаться будет, страна погибнет. И Запад добьется того, чего ему не удалось добиться руками Гитлера. Уверяю вас, без органов вывести страну из этого состояния смуты не удастся.

Когда прошел первый шок от речи старика, собравшиеся вновь настроились на обличительный лад. Старика прерывали. Из зала раздавались угрозы и крики с требованием судить его не условным, а настоящим судом. Ему так и не дали договорить. Перед тем, как покинуть трибуну, он все-таки успел сказать, что этот суд истории ему напоминает процессы тридцатых годов, когда вот так же обвиняемым не давали слова сказать в свое оправдание, и что он готов предстать перед любым справедливым и компетентным судом. На эту реплику зал ответил бурей негодования. В заключение трибунал вынес символический приговор старику как представителю преступных органов.

После суда группа студентов предложила старику пойти с ними в кафе и выпить немного по поводу такого блистательного процесса. Старик согласился. Зашли в частное кафе. Узнав о ценах, студенты пришли в негодование. Раздались крики о жуликах, о бессилии милиции, о продажности властей. Кто-то вспомнил об органах. Почему они бездействуют?! Старик сказал, что им запретили вмешиваться в частный бизнес, и спросил ребят, что бы они в таком случае делать стали.

— Сажать этих гадов надо!

— К стенке ставить!

— Между прочим, — сказал старик по поводу этих эмоций, — органы были учреждены отчасти и для того, чтобы прекратить самосуды и расправы населения со всякого рода негодяями. Если вы не возражаете, пойдемте ко мне. Выпить кое-что найдется. И закусить жена что-нибудь найдет.

Старик жил неподалеку в малюсенькой квартирке. Студенты с трудом разместились за столом. Заговорили, естественно, о только что пережитой комедии суда. Старик сказал, что добрая половина обвинителей и судей ловкачи и конъюнктурщики. А сколько из них были осведомителями КГБ?!

— Что же Вы не сказали об этом в суде?!

— А кто бы поверил мне? Сказали бы, что я прибегаю к сталинистским методам. К тому же есть профессиональная этика — осведомителей не выдавать. Кстати, председатель сегодняшнего трибунала уже в сталинские годы был таким отъявленным прохвостом, что его органам приходилось одергивать. При Хрущеве лизал зад Хрущеву, при Брежневе Брежневу. Теперь Горбачеву зад вылизывает. Если слетит Горбачев, этот подонок первым его продаст и ринется лизать зад новому начальству.

— Что же получается? Опять та же ложь?!

— Это уж вы сами разбирайтесь Мы свое дело сделали. Большинство из нас погибло ради того, чтобы… чтобы вы могли нас осудить, очернить и оплевать. Делайте жизнь лучше нас. Вы хозяева теперь.

— Какие мы хозяева?! Нас ни о чем не спрашивают.

— А вы думаете, раньше делалось по-нашему? Это теперь легко сказать не доноси, не клевещи, держись мужественно, протестуй… А на деле не так-то просто стать таким прекрасным человеком. Практически бессмысленно. И не то что не дадут, а сам не захочешь, причем отнюдь не по злобе. Что вы думаете, всю черную работу в прошлом прирожденные злодеи делали? Фанатики? Ничего подобного! Обычные люди. И вы на их месте поступали бы не лучше. Была рутина жизни. Люди работали. И те, кто становились жертвами, исполняли свою историческую роль. Время было такое. Оно диктовало свои законы поведения. Мы выполняли самую черную и неблагодарную работу истории. В итоге из нас сделали козлов отпущения.

— Вы много лет работали в органах. Были ли в Вашей жизни случаи, когда Ваша совесть была не чиста?

— Смотря по тому, как понимать совесть. Я лучше расскажу вам об одном случае, который мне до сих пор не дает покоя. Я из-за него испытываю если не угрызения совести, то чувство стыда.

Поклонником Сталина никогда не был. Был обычным комсомольцем. Хорошо учился. Культ Сталина вызывал у него негативные эмоции, но не настолько, чтобы протестовать открыто и вообще придавать этому особое значение. Он просто игнорировал это. О репрессиях знал, но тоже не очень переживал их. Его и его родственников это не касалось. Время от времени в институте становилось известно, что кто-то арестован как враг народа. В обвинения не то чтобы верили, скорее не хотели не верить. Тут дело было не в вере или неверии, а в чем-то другом. Была политика руководства, и рассказчик, как и люди из его окружения, эту политику так или иначе принимали. Она воспринималась ими как часть генеральной линии руководства. Принимая эту линию в целом, они принимали и ее части. Они были руководимыми, вроде солдат в армии, и это было не их дело сомневаться в правильности линии руководства. Аналогично рассказчик относился и к процессам тридцатых годов. Опять-таки дело не в том, что он на все сто процентов верил в их честность. Просто не было ни веры, ни сомнения. Тем не менее лично к Сталину он симпатий не питал. Ему не раз приходилось сталкиваться с антисталинистскими настроениями у своих соучеников. Он никогда не доносил на них. Ему доверялись. Как эти ни странно, он не был стукачом. Ему просто не предлагали быть им. Если бы предложили, скорее всего согласился бы.