яркий и тому подобное, но в подходящей обстановке не такая уж плохая штучка. Все, понимаете ли, началось с того, что я стоял на чертовом пьедестале или вроде того в позе ныряльщика — для обложки, знаете ли. Не знаю, приходилось ли вам самому так стоять, но спину сводит дико. Однако полагаю, это к делу не относится, даже не знаю, почему я про это упомянул. Так вот, сегодня утром он чертовски опоздал, а потому я вышел…
— Какого дьявола… о чем вы говорите?
Арчи посмотрел на него с удивлением:
— Разве неясно?
— Нет.
— Но про купальный костюм вы поняли, верно? Милый старый купальный костюм, его ведь вы усекли, э?
— Нет.
— Но послушайте! — вскричал Арчи. — Это немножко множко. Я хочу сказать, купальный костюм — это же, как говорится, добрая старая ось всего чертова дела, усекаете? Но про обложку вы поняли, а? Тема обложки для вас достаточно ясна?
— Какой обложки?
— Да для журнала.
— Какого журнала?
— Вот тут вы меня поймали. Ну, один из ярких журнальчиков, знаете ли, которые вы видите там и сям в киосках.
— Я не понимаю, о чем вы говорите, — сказал капитан, глядя на Арчи с недоверием и враждебностью. — И скажу вам прямо, мне не нравится ваш вид. Думаю, вы его приятель.
— Больше уже нет, — твердо сказал Арчи. — Я хочу сказать, что типчик, который заставляет вас стоять на пьедестале или вроде того до судорог в спине, а затем не является и бросает вас расхаживать по окрестностям в купальном костюме…
Возвращение к лейтмотиву купального костюма, казалось, подействовало на капитана наихудшим образом. Он побагровел.
— Вы пытаетесь втереть мне очки? Еще немного, и вы от меня получите!
— С вашего разрешения, сэр! — хором вскричали полицейский Донахью и полицейский Кассиди. На протяжении своей профессиональной карьеры они не часто слышали, чтобы у их начальника возникали намерения, которые бы они безоговорочно одобряли, но теперь, по их мнению, он высказался в самую точку.
— Нет, право же, мой дорогой старичок, я даже и не думал…
Он бы продолжил свою фразу, но в этот момент вселенной настал конец. Такое по крайней мере возникло впечатление. Где-то в непосредственной близости что-то оглушающе взорвалось, выбив стекла в окне, содрав потолочную штукатурку и отбросив его в негостеприимные объятия полицейского Донахью.
Три хранителя Закона и Порядка переглянулись.
— С вашего позволения, сэр, — сказал полицейский Кассиди, отдавая честь.
— Ну?
— Могу я говорить, сэр?
— Ну?
— Что-то взорвалось, сэр!
Эта информация, предложенная из самых лучших намерений, словно бы досадила капитану.
— Какого дьявола! А я, по-вашему, чем это счел? — осведомился он с заметным раздражением. — Это была бомба!
Арчи мог бы внести поправку в этот диагноз, ибо слабое, но притягательное благоухание чего-то алкогольного уже начало просачиваться в студию из дыры в потолке и перед его мысленным взором возник образ Д. Б. Уилера, нежно созерцающего свой бочонок накануне утром в студии этажом выше. Д. Б. Уилер захотел ускорить получение результатов, и он его ускорил. Арчи уже давно относился к Д. Б. Уилеру как к злокачественной опухоли на теле общества, но теперь был вынужден признать, что тот, бесспорно, оказал ему немалую услугу. Отвлеченные необоримой притягательностью недавнего происшествия, эти честные молодцы, казалось, полностью забыли про его существование.
— Сэр! — сказал полицейский Донахью.
— Ну?
— Он произошел выше этажом.
— Конечно, он произошел выше этажом. Кассиди!
— Сэр?
— Спуститесь на улицу, вызовите резервы и займите позиции у дверей, чтобы удерживать толпу. Сюда через пять минут нахлынет весь город.
— Да, сэр.
— Внутрь никого не впускайте.
— Будет сделано, сэр!
— Никого! Донахью, пойдете со мной. И пошевеливайтесь!
— Есть, сэр! — сказал полицейский Донахью.
Секунду спустя студия оказалась в полном распоряжении Арчи. Две минуты спустя он осторожно спускался по пожарной лестнице на манер метеором промелькнувшего мистера Лунна. Арчи видел мистера Лунна очень недолго, но и этого хватило, чтобы признать, что в некоторых критических ситуациях его действия были, безусловно, здравыми и заслуживали подражания. Элмер Лунн не был хорошим человеком, его этика была хлипкой, а нравственные начала неустойчивыми. Но когда он оказывался в опасном и малоприятном положении и требовалось смыться, ему не было равных.
Глава 7. У мистера Роско Шерриффа возникает идея
Арчи вставил очередную сигарету в длинный мундштук и приступил к курению довольно-таки угрюмо. После рискованных приключений в студии Д. Б. Уилера жизнь на время перестала состоять из одних только беззаботных радостей. Мистер Уилер неутешно оплакивал свое домашнее варево на манер Ниобеи и отменил сидки для журнальной обложки, лишив тем самым Арчи дела всей его жизни. Мистер Брустер последнее время пребывал в далеко не благодушном настроении. И вдобавок Люсиль отправилась погостить у школьной подруги. А когда Люсиль уезжала, она забирала с собой солнечный свет. Арчи не удивляла ее популярность среди подруг, не удивляли и их настойчивые приглашения, но это не примиряло его с ее отсутствием.
Он довольно тоскливо поглядывал через стол на своего друга Роско Шерриффа, пресс-агента, с которым он также свел знакомство в клубе «Перо и чернила». Они только что кончили перекусывать, а перед тем Шеррифф, подобно подавляющему большинству людей действия любивший слушать звуки собственного голоса и с наслаждением посвящать их собственной особе, подробно описывал Арчи всякие интересные случаи из своего профессионального прошлого. И жизнь Роско Шерриффа теперь представлялась последнему исполненной энергии и приключений, к тому же щедро оплачиваемых, — именно такой, какую бы и он сам вел с большим наслаждением. Он был бы рад, вот как этот пресс-агент, тоже шляться туда-сюда, «кое-что налаживая», «кое-что устраивая». Он чувствовал, что Дэниел Брустер распахнул бы объятия зятю вроде Роско Шерриффа.
— Чем больше я наблюдаю Америку, — вздохнул Арчи, — тем больше она меня поражает. Вы все тут словно что-то совершаете, начиная с младенчества. Я бы хотел что-то совершать.
— И что тебе мешает?
Арчи стряхнул пепел сигареты в полоскательницу.
— Ну, не знаю, знаешь ли, — сказал он. — По какой-то причине ни за кем в нашем роду ничего подобного не водилось. Не знаю почему, но едва Моффам приступает к совершению чего-то, он тут же садится в лужу. В Средние века жил Моффам, который в припадке энергии отправился совершить паломничество в Иерусалим, одевшись странствующим монахом. И что только взбредало им в голову в те дни, понять невозможно.
— И он его совершил?
— Куда там! Едва он вышел за дверь, как его любимый охотничий пес принял его за бродягу — или негодного попрошайку, или подлого плута, или как они их тогда обзывали — и укусил за мясистую часть ноги.
— Ну, во
