Читаем без скачивания Том 19. Избранные письма 1882-1899 - Лев Толстой

То, что ты не согласен с моим последним письмом, нисколько меня не огорчает*. Надеюсь, что и ты тоже этим не огорчаешься. Очень трудно словами высказать всю свою веру. И я знаю, что у тебя есть своя и хорошая. И она не подходит под мои слова. И оставим слова. Наступает нам обоим время, когда, как говорит Montaigne, когда il faudra parler français*. Только бы полегче переход, а путешествие в новые края за границу только приятно. — Я все вожусь с своей 3-ей частью, все набрано, но еще не все исправлено. И в этой 3-ей части много нецензурного. Не знаю, что пропустят*.

Прощай пока. Привет Марье Михайловне и милой Маше твоей и ее мужу и Верочке, когда приедет. Ты, кажется, несешь свое Лирство (Король Лир) мужественно. Помогай тебе бог. Моя Таня решила, что не может не «плясать», и я уже желаю этого*.

Л. Т.

Если сам не напишешь скоро, вели Маше моей написать, что ты получил это письмо.

359. Т. Л. Сухотиной (Толстой)

1899 г. Ноября 16. Москва.

Сейчас написал тебе было два листочка и бросил, не послал*. Чем старше, тем чувствительнее на несоответствие слов и чувств, неточность, неправдивость их. Мамá написала тебе о том, что делается, прибавлю, что Андрюша как раз сделал то, в чем ты его предостерегала: обиделся и обидел Ольгу. Но я не огорчаюсь, а только радуюсь на поразительную перемену к лучшему в нем. Сережа с Жюли в гостиной переписывают, теперь 12 ч. ночи. Она диктует, он пишет, я им принес карты для кабалы* в награду. Повторю то, что я говорил тебе, что мне разлука с тобой ничто в сравнении с вопросом о твоем счастии. Только бы я знал, что ты с Михаилом Сергеевичем так же разговариваешь, как Маша с Колей, Варя с своим мужем, что в разговоре, в общении вашем нет никаких подводных камней, мелей, а свободный океан, и я буду радоваться и не видя тебя. Сегодня убирал твою комнату, разложил твои этюды, портреты. Много хорошего. Манин — прелесть, и Сережа хочет его у тебя просить*. Важнее всего, разумеется, нравственное здоровье, чтобы желать только того, что всегда возможно: быть лучше и лучше, но по слабости своей очень желаю тебе и телесного здоровья. Больно вспоминать тебя такой худой и бледной, какой ты была последние дни. А впрочем, может быть, тебе такой надо быть и такой будешь по-новому хороша. Целую тебя и Михаила Сергеевича и с успехом стараюсь любить его, чего и ему желаю относительно себя.

360. Г. M. Волконскому

1899 г. Декабря 4/16. Москва.

Я получил ваше письмо с брошюрами и прочел их*. Отвечаю так поздно потому, что ваше письмо ходило в Ясенки, а я в Москве, — и не своей рукой, потому что болен и слаб.

С удовольствием отвечаю вам, потому что брошюры ваши написаны очень хорошо и искренно, за исключением третьей, насчет которой я согласен с вашими родными. Эта брошюрка слаба не потому, что слишком резка, но потому, что недостаточно ясно выставляет отталкивающие черты одного из самых отвратительных, если не комических, представителей императорства — Вильгельма II.

Но как ни хорошо написаны ваши статьи, я по существу не согласен с ними, не то что не согласен, но не могу осуждать того, что вы осуждаете.

Если два человека, напившись пьяны в трактире, подерутся за картами, я никак не решусь осуждать одного из них; как бы убедительны ни были доводы другого, причина безобразных поступков того или другого лежит никак не в справедливости одного из них, а в том, что вместо того, чтобы спокойно трудиться или отдыхать, они нашли нужным пить вино и играть в карты в трактире. Точно так же, когда мне говорят, что в какой бы то ни было разгоревшейся войне исключительно виновата одна сторона, я никогда не могу согласиться с этим. Можно признать, что одна из сторон поступает более дурно, но разборка о том, которая поступает хуже, никак не объяснит даже самой ближайшей причины того, почему происходит такое страшное, жестокое и бесчеловечное явление, как война. Причины эти для всякого человека, который не закрывает глаз, совершенно очевидны, как теперь в Трансвальской войне, так и во всех войнах, которые были в последнее время. Причин этих три: 1-ая — неравное распределение имуществ, то есть ограбление одними людьми других, 2-ая — существование военного сословия, то есть людей, воспитанных и предназначенных для убийства, и 3-я — ложное, большею частью сознательно обманное религиозное учение, в котором насильственно воспитываются молодые поколения. И потому я думаю, что не только бесполезно, но и вредно видеть причину войн в Чемберленах, в Вильгельмах и т. п., скрывая этим от себя действительные причины, которые гораздо ближе и в которых мы сами участвуем.

На Чемберленов и Вильгельмов мы можем только сердиться и бранить их; но наше сердце и брань только испортят нам кровь, но не изменят хода вещей: Чемберлены и Вильгельмы суть слепые орудия сил, лежащих далеко позади их. Они поступают так, как должны поступать и как не могут поступать иначе. Вся история есть ряд точно таких же поступков всех политических людей — как Трансвальская война, и потому сердиться на них и осуждать их совершенно бесполезно и даже невозможно, когда видишь истинные причины их деятельности и когда чувствуешь, что ты сам виновник той или другой их деятельности, смотря по тому, как ты относишься к трем основным причинам, о которых я упомянул. До тех пор, пока мы будем пользоваться исключительными богатствами в то время, как массы народа задавлены трудом, всегда будут войны за рынки, за золотые прииски и т. п., которые нам нужны для того, чтобы поддерживать наше исключительное богатство. Тем более неизбежны будут войны до тех пор, пока мы будем участвовать в военном сословии, допускать его существование, не бороться всеми силами против него. Мы сами или служим в военном сословии, или признаем его не только необходимым, но похвальным, и потом, когда возникает война, осуждаем в ней какого-нибудь Чемберлена и т. п. Главное же, будет война до тех пор, пока мы будем не только проповедовать, но без негодования и возмущения допускать то извращение христианства, которое называется церковным христианством и при котором возможно христолюбивое воинство, благословение пушек и признание войны делом христиански справедливым. Мы учим этой религии наших детей, сами исповедуем ее и потом говорим — одни, что Чемберлен, а другие, что Крюгер виноват в том, что люди убивают друг друга.

Вот поэтому-то я и не согласен с вами и не могу упрекать слепые орудия невежества и зла, а вижу причины в таких явлениях, в которых я сам могу содействовать уменьшению или увеличению зла. Содействовать братскому уравнению имуществ, пользоваться в наименьшей мере теми преимуществами, которые выпали на мою долю; не участвовать ни с какой стороны в военном деле; разрушать тот гипноз, посредством которого люди, превращаясь в наемных убийц, думают, что они делают благое дело, служа в военной службе; и, главное, исповедовать разумное христианское учение, всеми силами стараясь разрушать тот жестокий обман ложного христианства, которым насильно воспитываются молодые поколения, — в этом трояком деле, мне кажется, заключается обязанность всякого человека, желающего послужить добру и справедливо возмущенного той ужасной войной, которая возмутила и вас*.

Москва. 4/16 декабря 1899 г.

361. П. П. Гнедичу

1899 г. Декабря 13. Москва.

Не отсылал вам этого письма* потому, что сам хотел поблагодарить вас не только за присылку, но и за самое произведение, которое я все читал в «Неделе» и с большим удовольствием*.

У меня есть брат, человек с чрезвычайно верным и тонким художественным чутьем. Когда я видел его последний раз, он мне стал хвалить «Туманы», и мне было очень приятно перебрать с ним некоторые особенно понравившиеся нам прекрасные сцены*.

Ваш Л. Толстой.

13 декабря 1899.

362. А. И. Дворянскому

1899 г. Декабря 13. Москва.

Александр Иванович,

Получив ваше письмо*, я тотчас же решил постараться наилучшим образом ответить на вопрос первой, самой первой важности, который вы мне ставите и который, не переставая, занимает меня, но разные причины до сих пор задерживали, и только теперь я могу исполнить ваше и мое желание.

С того самого времени — 20 лет тому назад, — как я ясно увидал, как должно и может счастливо жить человечество и как бессмысленно оно, мучая себя, губит поколения за поколениями, я все дальше и дальше отодвигал коренную причину этого безумия и этой погибели: сначала предоставлялось этой причиной ложное экономическое устройство, потом государственное насилие, поддерживающее это устройство; теперь же я пришел к убеждению, что основная причина всего — это ложное религиозное учение, передаваемое воспитанием.