Попав в Алексеевский равелин Петропавловской крепости, Каракозов производил на всех его видевших и общавшихся с ним: следователей, жандармов, солдат, врачей, священника, отца Полисадова, много дней пытавшегося добиться от узника раскаяния и примирения, — впечатление человека, находящегося на грани сумасшествия.
По делу Каракозова суду было предано 36 человек, хотя арестовали 196. Однако и предварительное следствие, и судебное разбирательство были объективными, и потому 160 человек были освобождены сразу же.
Суд приговорил только двоих — Каракозова и Ишутина — к смертной казни. Остальные же попали на каторгу и в ссылку. 3 сентября на Смоленском поле были поставлены две виселицы, и Каракозов с Ишутиным взошли на эшафот. Однако в последний момент смертная казнь Ишутину была заменена пожизненной каторгой. До мая 1868 года Ишутин находился в Шлиссельбурге, а потом был выслан на Кару, где и умер через одиннадцать лет с признаками явного помешательства.
По делу ишутинцев правительство сделало выводы и прежде всего закрыло «Современник» и «Русское слово», где публиковались произведения Чернышевского, Салтыкова-Щедрина, Успенского, Писарева, Шелгунова и других радикалов и прогрессистов. Был уволен с поста министра народного просвещения либерал А. В. Головнин, а на его место назначен обер-прокурор Святейшего Синода граф Д. А. Толстой — впоследствии министр внутренних дел. Петербургским генерал-губернатором вместо А. А. Суворова был назначен ревностный сподвижник М. И. Муравьева генерал Трепов, а шефом жандармов стал молодой и энергичный генерал-майор свиты граф Петр Андреевич Шувалов, вскоре прозванный «Петром IV» из-за необъятной власти, которую он получил. Правительство усматривало корни случившегося в событиях, происшедших за четыре года до того, как сидевший в предварительном заключении бывший студент Петр Заичневский написал прокламацию «Молодая Россия». Он призывал в ней к свержению монархии, к уничтожению всей царской семьи и тех, кого он называл «императорской партией». «Императорская партия! Думаете ли вы остановить этим революцию, думаете ли запугать революционную партию? Или до сих пор вы не поняли, что все ссылки, аресты, расстреливания, засечения насмерть мужиков ведут к собственному же вашему вреду, усиливают ненависть к вам и заставляют все теснее и теснее смыкаться революционную партию, что за всякого члена, выхваченного вами из ее среды, ответите вы своими головами? Мы предупреждаем и ставим на вид это только вам, члены императорской партии, и ни слова не говорим о Романовых — с теми расчет другой! Своею кровью они заплатят за бедствия народа, за долгий деспотизм, за непонимание современных потребностей. Как очистительная жертва сложит головы весь Дом Романовых».
Прокламация «Молодая Россия» появилась весной 1862 года, а вскоре после этого в Петербурге запылали пожары, и как было не связать одно с другим? И подобно тому, как не удалось отыскать поджигателей, не нашли и автора прокламации, и как было не поверить в то, что революционная партия существует, но спряталась так глубоко и так хитроумно, что простым смертным ее ни за что не отыскать?
А в нужный для нее момент она вдруг появится там, где ее не ожидали, и нанесет решительный удар. И вот один из ударов обрушился 4 апреля 1866 года, в четвертом часу дня. Злодей хотя и был казнен, но многие его единомышленники остались на воле и продолжали свое адское дело.
Новелла 5
Павильон «Бабигон»
Вот в этих-то самых обстоятельствах — чудесном избавлении от смерти, в необходимости казнить двадцатипятилетнего Каракозова, в растерянности от того, что в ответ на все свои благодеяния император получает пулю, — Катенька Долгорукова и пошла навстречу мольбе Александра подарить ему свою любовь.
Однако не только у Александра произошли в это время экстраординарные обстоятельства. Кате тоже выпало на долю страшное потрясение: весной этого же, 1866 года, тяжелого для них обоих, у Кати умерла мать. И она осталась бы в горе своем одна, если бы не все та же незаменимая Вара Шебеко, которую девушка звала «тетя Вава». Она не дала Кате почувствовать одиночество и тотчас же переехала в опустевшую квартиру княгини Долгоруковой, поддержав сироту в самые трудные для нее часы и дни. Здесь они сблизились еще более, и тетя Вава стала «вторым я» Катеньки Долгоруковой. Чаще всего говорили они о государе, о его любви к Катеньке, о его ни с чем не сравнимом терпении и благородстве. И мало-помалу Катенька поверила, что она и Александр созданы друг для друга и что ее долг полюбить его и помочь ему.
Первого июля в царской семье праздновалась годовщина свадьбы Николая I с императрицей Александрой Федоровной. Хотя Николай умер уже одиннадцать лет назад, но вдовствующая императрица-мать продолжала отмечать эту дату. Причем отмечали ее не в узком семейном кругу, а устраивали большое народное гулянье с угощением многих тысяч гостей. Традиционным центром таких празднеств был Петергоф, куда сходились и съезжались все, кто хотел, — от первых сановников империи до последних бедняков — все равно.
В трех верстах от главного Петергофского дворца находился павильон «Бабигон», где останавливались царские гости. Окруженный кустарниками и цветами, уединенный и тихий, павильон «Бабигон» и стал хранителем тайны их первого любовного свидания.
Катю привезла сюда тетя Вава и осталась с нею вместе ночевать. В бельэтаже «Бабигона» было несколько прекрасно меблированных комнат с ваннами, туалетами, горячей и холодной водой. Уложив Катю в одной из комнат, Шебеко устроилась в соседней.
После того как погасли огни праздничного фейерверка, в «Бабигон» пришел Александр и остался у Кати.
Впоследствии княгиня Долгорукова говорила, что во время этой встречи она была близка к обмороку, и, что совсем уж неожиданно, почти в таком же состоянии трепета и восторга был и ее возлюбленный. Расставаясь с нею, царь сказал: «Я не свободен сейчас, но при первой же возможности я женюсь на тебе, ибо отныне и навеки я перед Богом считаю тебя своею женой. До завтра! Храни и благослови тебя Бог!»
Когда наступила осень и пошли затяжные дожди, двор вернулся в Петербург. Но и там Долгорукова не реже чем через день продолжала навещать царя. Местом их свиданий стал Зимний дворец. Александр приспособил для встреч с нею кабинет своего покойного отца Николая I, расположенный в первом этаже и имеющий отдельный вход прямо с площади. Кабинет был невелик: мебель, картины, портьеры — все в нем оставалось прежним, только теперь сюда никто не входил, и некоторое время никто ничего не подозревал, ибо другой вход в кабинет был потайным и о нем знал только царь, так как он соединялся с апартаментами Александра, расположенными на втором этаже. Однако воистину нет ничего тайного, что не стало бы явным. И об этой связи скоро узнали. Принятая при дворе жена брата Долгоруковой князя Михаила Михайловича узнала о слухах, в которых ее обвиняли в сводничестве меж ее золовкой и императором, и, для того чтобы все случившееся не переросло в скандал, решила отправиться вместе с Катей в Неаполь, к своим родственникам.
Старший брат Кати был женат на очаровательной неаполитанке маркизе Луизе Вулкано де Черчемаджиоре, которая дружила со своей золовкой, была ей верна, но знала о ее делах далеко не все.
Александр, посвященный Катей в этот план, одобрил его, и две прекрасные заговорщицы, получив необходимые средства от царя, вскоре уехали. Но чувства Александра оказались столь сильны, что он не мог провести ни единого дня, чтобы не написать своей возлюбленной хотя бы коротенького письма. Любовь эта оказалась не каким-то мимолетным чувством, которое было знакомо Александру прежде, а ни с чем не сравнимой страстью, буквально сводящей его с ума. И потому, оставаясь в Петербурге, он ни о чем другом не мог думать, кроме как о свидании с Катей, свидании во что бы то ни стало.
Однако с их отъездом не все успокоилось. А причиной беспокойства оказалась все та же неугомонная тетя Вава, не представлявшая свою жизнь без интриг.
Как только Луиза и Катя уехали, Шебеко взяла под свое покровительство младшую сестру Кати — Марию, носившую и в семье, и в Смольном прозвище «Муш». Девушка, оставшись сиротой, в том же, 1866 году была вынуждена уйти из института и буквально оказалась на улице без жилья и без средств. Она пришла в дом к одному из своих братьев — Василию Долгорукову, женатому на сестре Варвары Шебеко. Муш было 18 лет, и она была красивой, веселой и остроумной девушкой, во многом превосходя свою старшую сестру. Шебеко, увидев Муш, тотчас же подпала под ее совершенно неотразимое очарование, и у нее тут же возник воистину инфернальный замысел свести Марию с царем. Она знала, что он одинок, по-прежнему влюбчив и не знает, когда вернется из Италии старшая Долгорукова.
