Читаем без скачивания Зверь из бездны - Алексей Корепанов

Все - обман, все - иллюзия, видимость, кажимость, все - тысячекратно меняющиеся, застывающие и вновь меняющиеся лики пустоты. Под одной иллюзией скрывается другая, под другой - третья, четвертая, пятая... и так до бесконечности, до беспредельности... пустодельности... Недолговечны раскрашенные маски пустоты ("Наверх! Наверх!" - взывали из водоворотов иллюзий), и вот - проливаются они тусклым дождем, обнажая пустоту, единственную реальность, неустанно играющую в воплощение, которое обязательно преображается в свою противоположность - развоплощение...

И вновь, подхваченные вихрем, метались образы - ничего не значащие отпечатки единой основы, зовущейся пустотой, беспретотой... На миг отражались в чем-то... отражали что-то... ("Не те! Не те!..") Метались, растекались, проливались непрерывным дождем...

Иногда на мгновение проступало полузнакомое, вызывая нечто, подобное трепету - в ответ...

Тонкая длинноногая девушка в светлом платье на вершине невысокого холма, зеленую голову которого делит узкий пробор тропинки. Девушка среди скошенной и расстеленной сушиться на солнце травы - похожа на старшую дочь... Потом, через несколько лет, она уедет в Штутгарт, выйдет там замуж и перестанет придумывать сказки для Грустного Малыша...

Крепкий кривоногий мужчина, заросший черной бородой - приятель Билл, непревзойденный мустангер. Ему суждено умереть ночью, верхом на коне; стрела попадет ему прямо в сердце...

Долина, поросшая золотистыми цветами - золотистое море до самого горизонта. В воздухе величаво кружат большие желтогрудые птицы, образуя несколько медленно вращающихся колец. Это эдемские орлы вершат прощальный ритуал перед отлетом в Новый Египет - наступает пора брачных боев. А долину укроет снег, и погаснут золотистые огни цветов...

Черный храм с черными куполами у спокойной вечерней реки - дрожат свечи. Там говорят с Творцом - но с другим, с совершенно другим...

Платок до бровей, печаль-тоска на душе, босиком по осенней раскисшей дороге, по холодной жиже, от селения к селению. В руках посох и узелок с куском хлеба... Печаль-тоска на душе... "Люди добрые, помогите..." Имя мое - Мария, путь мой - в никуда... Так вот чье это тело, так вот кто я Мария...

("Нет! Нет!" - прорвалось из глубин).

Я - Мария?

("Нет! Опомнись! Очнись! Очнись, Лео!")

О Боже! Дрогнула пустота, иссяк образодождь, почернели и рассыпались пеплом последние клочки - и исчезла беспредельность, уступив место темноте. Вернулось ощущение собственного тела. Вернулось ощущение собственного "я", только что томившегося взаперти в лабиринтах подсознания.

С век моих словно свалились тяжелые камни и я наконец смог открыть глаза.

Я сидел в пыльной пожухлой траве у тропинки, ведущей через плоскую равнину, смыкающуюся на горизонте с бесцветным небом. Осмотревшись, я убедился, что равнина, покрытая короткой высохшей травой, занимает все видимое пространство. Еще я обнаружил, что в небе нет солнца, но, тем не менее, вокруг светло, и что горизонт здесь гораздо ближе, чем на Серебристом Лебеде. Стояло полное безветрие, не раздавалось никаких звуков, словно я был изолирован в камере, принявшей вид неведомой равнины. Если я поневоле совершил нуль-переход (без всякой видимой аппаратуры!), то попал, вероятно, туда, откуда доставлялся в пещеру товар. Место было совершенно незнакомым.

Все это, конечно, не могло оставить меня безразличным, но гораздо больше сейчас меня занимало и тревожило другое. Я прекрасно помнил все, что случилось перед тем, как я попал сюда, в эти неизвестные края. "Покои Мнемосины", катер Лайоша Ковача, полет на остров, поиски в расселинах скал, пещера. Отблески - золотистый и багровый... Провал в темноту...

Но между провалом и этой равниной было что-то еще. Я провалился не только что, не минуту назад. Казалось, даже не дни, а недели, а то и месяцы отделяют меня от последнего моего шага в той пещере. В памяти не осталось почти никаких следов, и я не мог сказать самому себе, где находился и чем занимался в эти дни, недели или даже месяцы. Только быстро тающие отпечатки, только пропадающие следы каких-то скитаний (где?), встреч и разговоров (с кем?), попыток пробраться за стены (куда? вперед? назад? что это за стены? и действительно ли были стены? пригрезились мне?..) Да и со мной ли все это происходило? И был ли я тогда, в те дни и недели, самим собою, офицером Унипола Леонардо-Валентином Грегом? А если нет - то кем был я?..

Я чувствовал себя вполне здоровым (головокружение уже прошло), я знал, кто я (а ведь все-таки было недавно что-то такое?.. Что-то было?.. Или нет?..), помнил всю свою жизнь и не сомневался, что могу четко разграничить сон и действительность. И все же в моем мироощущении зиял необъяснимый провал, словно некто или нечто стерло все следы случившегося со мной после того шага в пещере. Я не знал даже, как и почему оказался у этой тропинки, ведущей Бог весть откуда и Бог весть куда, почему сижу здесь и долго ли сижу...

И это могло означать, что я все-таки нездоров. Болезнь крылась не в теле - в этой видимой оболочке человека, болезнь охватила другие, невидимые обычным зрением слои моего бытия, моей сущности. Другой вопрос: можно ли осознавать себя больным, если ты действительно болен - не телом, а тем, что находится в иной плоскости? Если я способен предположить, что болен значит, на самом деле я здоров?..

И тогда напрашивается иной вывод: я попал в тот самый мир (или в преддверие того мира), который когда-то посетила душа землянина Данте...

Вспомнились черные треугольники - два черных рога того, кто престол свой хотел вознести выше звезд - и мне стало холодно и жутко. Я поднял воротник куртки и вдруг почувствовал, что кто-то стоит за моей спиной. Ощущение было очень отчетливым, но мое чувство опасности молчало. Внутренне собравшись, готовый в любой момент вскочить на ноги или быстро откатиться в сторону, я медленно обернулся.

Сзади никто не стоял. Это было первое, что я осознал. И почти сразу же понял и другое: пейзаж изменился. Равнина за моей спиной исчезла, на ее месте стеной стоял лес - не светлый, пронизанный солнцем лес, в котором приятно дышать, гулять и лежать на пригорке, заложив руки за голову, глядя на плывущие под пухлыми облаками вершины и слушая щебет птиц, а угрюмая чаща, сонмище толстенных корявых стволов, обросших серым мхом, прочная сеть ветвей с понурыми листьями размером побольше моей ладони...

Я бросил быстрый взгляд по сторонам и вскочил с того, что только что было пожухлой травой плоской равнины. Нет, не на равнине я стоял, а на затянутой серым мхом поляне, со всех сторон окруженной насупившейся чащобой. (Мелькнул и сразу же пропал какой-то обрывок воспоминаний - я когда-то уже был здесь, в эти недели или месяцы?) На дальнем краю поляны, под низким пологом ветвей кто-то сидел, привалившись спиной к замшелому стволу.