Тибо высморкался, одернул лацканы пиджака и прежде, чем понял, что делает, рухнул на колени перед городским гербом, закрыл лицо руками и заговорил:
— Святая Вальпурния, помоги мне! Помоги! Я старался, старался изо всех сил. Старался делать добро для Дота — и много же добра это принесло мне! Если не хочешь помочь мне, помоги хотя бы ей. Святая Вальпурния, скажи, что мне делать? Что?
Больше он ничего не сказал. Когда человек раздавлен и разбит, слов у него остается немного. Но сколь бы ни кратка была его речь, он вспомнил в ней об Агате; и сколь бы мало он ни сказал, он сказал достаточно.
Сложно сказать, что произошло потом. «Разрыв» — вот, возможно, правильное слово. Что-то разорвалось, сместилось или сдвинулось, и я шагнула к Тибо с другой стороны пространства. Это было величественное зрелище. Когда я сошла с городского герба, от меня исходило ослепительное свечение. Мои одежды сияли, кожа мерцала, глаза искрились, а длинные светлые волосы вздымал напоенный ароматом орхидей ветер из врат Рая. Я была великолепна. Конечно, в глазах Тибо я была старой бородатой монашенкой, покрытой бородавками, однако когда он отвел руки от лица и увидел, что весь его кабинет залит звездным светом, эффект был примерно тот же. Бедный Тибо! Малейшего знака поддержки свыше, одной лишь мысли о том, что его усилия были замечены, хватило, чтобы он почувствовал себя счастливым.
Это было так здорово, что не имело уже никакого значения, как я выгляжу, и что слова мои исходят изо рта, обрамленного густой растительностью. Я сказала:
— Добрый Тибо Крович, вот что ты должен делать: любить. Люби же! И более того, будь готов быть любимым и принимать дары любви.
Потом, поскольку в таких случаях обычно полагается завершать речь чем-нибудь загадочным, я прибавила:
— Ты любим более, чем тебе кажется, Тибо Крович, и у тебя есть друг, который поможет тебе, когда по твоему следу пустят собак. Отыщи его!
Я повторила последнюю фразу еще несколько раз. Потом, когда последние частицы звездной пыли легли на ковер, занавес из летучей паутинки опустился, а я шагнула назад и снова оказалась на городском гербе.
— Отыщи его! Отыщи! — сказала я в последний раз. Кажется, немного переиграла.
Однако когда в кабинете снова воцарилась тишина, когда дыхание Тибо успокоилось и он встал с колен, чтобы ощупать герб и убедиться, что перед ним всего лишь кусок раскрашенного дерева, он чувствовал себя счастливым и знал, что делать.
— Я — мэр Дота! — сказал он вслух. Потом подошел к столу Агаты, взял лист бумаги с эмблемой Городского Совета, что-то написал на нем своей перьевой ручкой и стремительно, едва ли не бегом покинул Ратушу. На набережной он поймал такси, и через семь минут (поскольку у редакции «Ежедневного Дота» дорога была забита грузовиками с газетной бумагой) вышел у здания суда. Он прошел внутрь, кивая знакомым, сложил свою записку пополам и у проходной вручил ее человеку в синей форме.
— Будьте добры, передайте это адвокату Гильому, — сказал он.
— Конечно, господин мэр. Рад снова видеть вас в суде.
— Спасибо. Я подожду ответ.
Дверь проходной захлопнулась у Тибо перед носом. Он засунул руки в карманы и принялся насвистывать песенку «Парень, которого я люблю». Через несколько минут охранник вернулся и протянул ему тот же самый сложенный лист бумаги.
— Пожалуйста, господин мэр.
Тибо развернул листок. Под его запиской была другая, столь же краткая, написанная более крупным и вычурным почерком: «Любезный Крович, надеюсь, что смогу чем-нибудь Вам помочь. Заходите ко мне в гости сегодня в любое время после девяти. Улица Лойолы, 43». И пониже: «Надеюсь, у вас нет аллергии на панголинов. Ваш Е. Г.».
~~~
Когда Тибо прибыл на улицу Лойолы, уже сгущались летние сумерки. Между помигивающими фонарями носились упитанные летучие мыши. Тибо вышел из парка имени Коперника через боковые ворота и попал в мир лавровых живых изгородей и ворот с коваными железными створками и поросшими мхом каменными столбами. Над воротами красовались витражи с изображением переполненных фруктами корзин или пышных девушек в легкомысленных одеждах из листьев, и только над воротами дома № 43 никаких витражей не было, только строгие латинские цифры XLIII. Тибо прошел по садовой дорожке до парадной двери и увидел под огромным дверным молотком листок бумаги с запиской: «Входите, Крович».
Тибо один раз громко стукнул молотком по двери, подхватил упавший листок и вошел в здание, наполненное эхом его удара.
В темноте дом Гильома казался беспредельно огромным — этакое пространное, необъятное царство теней, отзвуков эха и верениц закрытых дверей. Тибо остановился у начала гигантской лестницы, позаимствованной, вероятно, у затонувшего океанского лайнера, и прокричал в темноту:
— Добрый вечер! Господин Гильом, вы слышите? Это я, Тибо Крович!
Наконец, за спиной у него открылась дверь, и на пол упад прямоугольник желтого света.
— Там меня искать не стоит, — сказал Гильом. — Второй этаж моего собственного дома для меня уже много лет terra incognita. Кажется, там семнадцать комнат. Иногда я вижу их во сне. — Он протянул Тибо руку. — Извиняюсь за не самый радушный прием, Крович. Услышав ваш стук, я поспешил вам навстречу со всей доступной мне скоростью. Входите.
Однако прежде чем они отправились в долгую, медленную прогулку до кабинета, Гильом вопросительно поднял бровь:
— Да, кстати, я спрашивал, нет ли у вас аллергии на панголинов?
— Спрашивали, — сказал Тибо. — Насколько мне известно, нет, хотя я никогда еще не видел ни одного панголина.
— Ни разу не видели панголина? Господи, Крович, поразительно, до чего же замкнутую жизнь вы ведете. Сейчас мы исправим это упущение.
На полке в глубине полутемного кабинета стояло чучело мангуста, схватившегося с мертвенно-бледной коброй. Когда глаза Тибо привыкли к тусклому освещению, он заметил еще одного мангуста, пляшущего вокруг сухой ветки, и еще одного, отскакивающего от броска змеи. Всего их было шесть штук, этих таксидермических композиций, недвижно извивающихся по кабинету в пыльном гавоте смерти и злобы, когтей, клыков и яда.
— Необычно, — проговорил Тибо.
— В высшей степени, — отозвался Гильом. — Получил в уплату долга, знаете ли.
Он издал губами тихий щебечущий звук, и из полумрака, как и было обещано, явился панголин. Пробираясь между замершими кобрами, он потряхивал головой и постукивал чешуйками.
— Позвольте мне представить вам Леонида, — сказал Гильом, и, слегка кивнув каждому, продолжил: — Господин мэр, панголин Леонид. Леонид, мэр Тибо Крович.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
