Я тоже встаю.
— Я отвезу тебя.
— Не надо, не беспокойся, — она тихонько целует меня в щеку и улыбается. — Я сама. У меня внизу машина.
Она идет к двери и выходит. Даже не обернувшись. Мне кажется, она устала. Да я и сам чувствую себя измученным. Не нахожу в себе тех сил, которые всегда в себе ощущал. Наверное, этот поцелуй был не таким легким, как показалось.
57
Чуть позже.
— Ой, я как раз думала о тебе… мы симбиотичны! Серьезно, я как раз тебе звонила! — Джин вечно обезоруживает меня своей веселостью. — Ты где?
— Здесь, внизу. Откроешь мне?
— Но мы только что закончила ужинать, здесь еще мой дядя. Слушай, не хочешь зайти, познакомиться с моими родителями, с дядей, и тогда уж задавать свой вопрос? — она смеется.
— Слушай, Джин, придумай что-нибудь. Ну, не знаю… что тебе надо пойти за бельем на террасу, что тебе надо подняться за чем-то к подруге этажом выше, что тебе надо сбежать со мной — скажи им, что хочешь, но выйди… Я хочу тебя.
— Ты сказал, не хочу тебя увидеть, а хочу тебя?
— Да, именно это!
Мне кажется, я один из участников этих дебильных шоу. Надеюсь, что не ошибся с ответом. Джин долго молчит. Слишком долго. Может быть, я все-таки ошибся.
— Я тоже хочу тебя.
Она больше ничего не добавляет, и я слышу, как открывается входная дверь. Я не вызываю лифт. Без остановок несусь быстрее молнии на самый последний этаж, изредка перепрыгивая через две ступеньки. И когда я туда добегаю, открывается дверь лифта. Это она. Мы и в этом симбиотичны. Я впиваюсь в ее губы и пытаюсь восстановить дыхание. Целую ее не отрываясь, не давая ей дышать. Я лишаю ее сил, вдыхаю ее запах, овладеваю ее губами, лишаю ее слов. Мы в полной тишине. В тишине, состоящей из ее вздохов, расстегивающейся блузки, щелчка застежки на лифчике, наших падающих брюк, дрожащих перил, и ее «ш-ш-ш», которое она произносит со смехом: она не хочет, чтобы нас услышали и не хочет, чтобы я кончал. Во всяком случае, сразу. Мы принимаем какие-то странные позы в переплетении спутавшихся джинсов, и это возбуждает меня еще сильнее. Я на секунду останавливаюсь и на коленях, по холодному мрамору площадки, ползу, чтобы поцеловать ее между ног. Она, Джин, этакая наездница, изображает родео, чтобы не выскользнуть из моих губ. Чтобы потом снова вскочить в седло и нестись… Перила вибрируют в такт нашей страсти. На миг мы повисаем в воздухе. Слышны далекие звуки. Звуки дома. Падающая капля. Закрывающийся шкаф. Шаги. А потом — тишина. Только мы одни. Ее голова откинута назад, распущенные волосы падают в пролет лестницы. Они бешено трясутся в унисон нашей страсти. Но вот — последний поцелуй — и мы кончаем вместе, мы возвращаемся на землю именно в тот момент, когда кто-то вызывает лифт. «Ш-ш-ш…» — Джин смеется, в изнеможении упав на пол. Она вспотела, она мокрая. И не только от пота. Волосы прилипли к лицу. Мы обнимаемся, сливаемся, как полоумные боксеры, выдохшиеся, обессиленные, упавшие на землю, побежденные. В ожидании бесполезного вердикта: очки равны… мы обнимаемся. «Ш-ш-ш… — это снова она. — Ш-ш-ш… Мы наслаждаемся этой тишиной… Ш-ш-ш». Лифт останавливается этажом ниже. Наши сердца стучат сильно-сильно, но, конечно, не от страха. Я зарываюсь в ее волосы. Утыкаюсь в ее мягкую шею. Я отдыхаю. Мои губы — усталые, счастливые — шепчут едва слышно.
— Джин…
— Да?
— Не бросай меня.
Сам не знаю, как, но я произношу эти слова. И уже раскаиваюсь. Джин некоторое время молчит. Потом немного отклоняется в сторону и с любопытством смотрит на меня. И произносит тихим голосом. Почти шепотом:
— Ты выбросил в воду ключи от замка.
И берет в руки мою голову, и смотрит на меня. Потом целует, потом еще. И еще. И больше ничего не говорит. Только продолжает целовать меня. А я улыбаюсь. Меня такой ответ устраивает.
58
Теплый день, до странности теплый для декабря. Голубое небо, такого насыщенного цвета, как бывает в горах, когда катаешься на лыжах. Жду не дождусь, когда можно будет туда поехать. Но надо работать. Я попал в воронку, как говорит Паллина, но это последняя программа, точнее — последний день репетиции перед выходом программы. И мне этот день кажется особенным. Я чувствую что-то странное и не понимаю, почему. Может быть, шестое чувство. Даже представить себе такого раньше не мог.
— Добрый день, Тони.
— Добрый, Стэп.
Быстро вхожу в театр. Путь мне преграждает группа небрежно одетых фотографов с фотоаппаратами: они такие же разные, как и их одежда. Конечно, они не похожи на стайки японцев, что встречаешь на каждом шагу на римских площадях. От их взора не ускользнет ни одна мелочь.
— Туда, она прошла туда… быстрее, мы сейчас ее поймаем.
Я останавливаюсь с удивленным лицом, и Тони, естественно, замечает это.
— Они ловят Шиффер. Она приехала раньше, чтобы прорепетировать выход на сцену. Потом будет общая репетиция. У нее один проход — что ей репетировать, она же всю жизнь ходит! Не знаю… может, чтобы оправдать деньги, которые она требует, чтоб ей провалиться.
И Тони добавляет:
— А если ты ищешь Джин, то она как раз пошла в соседнюю с Шиффер гримерку. Ее вызвал один из авторов. Может, ей дадут выход с Шиффер? Прикинь, если она научится так ходить, какие башли она сможет грести… сразу в кругосветное турне поедет. Тебя еще с собой возьмет и водилу.
Тони. Он смеется, немного развязно и покачиваясь из стороны в сторону от кашля, — все здоровье прокурил. А он закуривает еще одну сигарету «MS» и выбрасывает пустую пачку. Интересно, это та, что я ему подарил, или уже другая? Неважно. Это важно только для него. Ладно, пойду-ка я лучше посмотреть, как там Марк-Антонио и наша работа. Именно это должно меня интересовать, если я хочу получить еще один контракт. Вот он, сидит за компьютером, сосредоточенно работает. Смотрю на него со стороны через полуоткрытую дверь. Он чему-то улыбается, нажимает клавишу, включает принтер, с довольным видом закуривает сигарету и тут замечает меня.
— Эй, Стэп, хочешь? — в отличие от Тони, он предлагает мне сигарету и не выглядит после этого таким огорченным.
— Нет, спасибо.
— Тем лучше! — кладет пачку в карман куртки и приглаживает остатки волос на голове, зачесывает их назад.
— Я сделал это! У меня получилось выставить все так, как они хотели.
— А, хорошо.
Я замечаю, что он намеренно не говорит «как хотели авторы», но не стоит ему на это указывать. Наверное, и сигарету мне предложил по той же причине. Мы молча смотрим, как из принтера выползают листы бумаги. Вррр. Вррр. Один за другим. Свежие, аккуратные. Изображения яркого цвета, легко читаемые, именно такие, как хотели они, я думаю. Марк-Антонио ждет, пока выползет последний лист, аккуратно их берет и легонько дует на них, чтобы высохли последние чернила.
