мире ни одной одинаковой, каждая неповторимая.
Теплые губы вдруг задевают невесомым прикосновением скулу. Потом другую, потом щеку, и чуть ниже, возле подбородка.
— Соленые.
— …Конечно, это же слезы! — смеюсь я.
— Верно, — Рейнард не улыбается, наклоняясь вперед.
Этот поцелуй на вкус как соленая карамель. Соленый, как мои слезы, что он собрал своими губами, и сладкий, каким только может быть поцелуй с любимым человеком.
«»
Зима вступает в свои права окончательно и бесповоротно. На эти три месяца, до прихода весны.
С первыми морозами в империю приходят новости о реформировании парламента. Но даже эти вести не могут затмить того, что творится на востоке в Кармии.
Местного правителя, шейха и его семью, казнили ворвавшиеся в крепость, где они скрывались от войны, бунтовщики, и вывесили голову своего бывшего государя на всеобщее обозрение снаружи над воротами павшего бастиона.
Когда шок уступает место рациональности, для всех подданых становится очевидно, что перемены нужны. Даже дворянский совет, то, что от него осталось после удаления подобно опухоли, радикальных оппозиционеров, призывающих к смене правителя, приходит единогласно к такому выводу.
И вот тогда-то создание нового парламента становится словно посланной свыше маной небесной.
Императора чтят как благодетеля и прогрессивного правителя, служащего своим подданым честно и справедливо. Несмотря на ограничение абсолютизма, авторитет монархии в сердцах людей переживает свое возрождение. Страх — лучшее орудие управления. Наглядный пример соседей стал весьма показательным для подданых нашей империи.
Все только начинается, теперь активные общественные деятели из разных слоев общества заявляют журналистам о своем намерении вступить депутатские ряды, хотя о том, каким образом будет проходить отбор пока что неизвестно.
А что точно знают все, так то, что отныне Имперское Собрание — всесословный законодательный орган. За императором сохраняется вето, но и его можно преодолеть при прочих условиях.
Это лишь начало. Закрепление равного по весу за всеми парламентариями права голоса и его свобода всего лишь маленький кирпич в построении нового общества. Партии, профсоюзы…все это еще впереди, но уже ближе, чем раньше. Их становится возможным разглядеть на горизонте.
Заслуги в этих реформах Рейнарда Эккарта остаются неизвестны широкой публике.
Но мой супруг вовсе не унывает. Говорит, что у него осталось больше времени, чтобы проводить его с семьей, а остальное не важно. В отличии от меня, стать членом нового парламента он не стремится. Правда, свое намерение уйти в политику вслух я еще не озвучивала.
— И тебе не обидно, что героем оказался император Доминик? Ты носился как белка в колесе, а он пожинает все лавры! Как-то нечестно. И вообще, дяде светит виселица, но ведь и его величество хотел от нас избавится, и все равно отделался простыми устными извинениями! — Эдвард отшвыривает прочь газету с очередной статьей Лавинии, чествующей императора, новатора и творца прогрессивного вектора развития государства и общества, и сверкает зеленью глаз в сторону старшего брата, заботливо разрезающего на маленькие кусочки стейк для Сабрины.
— Глупо пытаться отомстить императору. Главное, что не случилось того, что уже не исправить. И знаешь, из уст императора признание своих ошибок дорогого стоит. Я благодарен, что все вы целы, остальное неважно. Больше мести я ценю стабильность и безопасность, ибо мне есть кого защищать, и есть что терять. Мстят те, кто уже потерял самое дорогое. Кушай овощи тоже! — Рей ставит тарелку перед Риной и притворяется строгим, произнося последнюю фразу.
Я улыбаюсь.
Его величество Доминик после окончательного утверждения законопроекта перед его принятием, принес Рею извинения. Лично и без свидетелей, но это уже значит многое. А еще пообещал достойное наказание для дядюшки Гордона.
Императора можно понять, но простить лично я не в силах. Его стиль моему мировоззрению не соответствует совсем. Но я прекрасно понимаю, что нам с Домиником тягаться нет смысла. Мы ему не соперники, это раз, и два, сеять новую смуту себе дороже.
Думаю, что Рейнард разделяет эти мысли. Мы не знаем, насколько в делишках Гордона Эккарта было умысла самого его величества, и вряд ли когда-нибудь узнаем.
Доминик не торопится признавать Сабрину принцессой, сейчас дело может подождать ее совершеннолетия, и тогда девочка сама решит, принять ли наследие от покойной матери. Это будет только ее выбором. А до тех пор, чем меньше людей об этом знает, тем лучше.
Ребенку в животе Ингрид ничто не угрожает. Положение императрицы стало невозможно скрывать, дворец объявил новость всего-то неделю назад. На фоне политических сводок они стали поистине добрыми вестями.
Народ теперь считает дни до рождения наследника, и это лучший счетчик, который только могли придумать газеты. Уж точно лучше отсчета дней до нашего с Реем развода, без улыбки не вспомнить этой провокации от газетчиков.
Шарлотта ушла тихо, ни с кем не прощаясь и не оставив и следа своего пребывания, что уж говорить о том, куда она могла отправиться. Даже догадок не выстроишь. Исчезла так же неожиданно, как и появилась. Буду надеяться, что ее ждет лучшее и светлое будущее, такое, какое она сама захочет построить.
Вопреки ожиданиям, меня спокойная жизнь так и не настигла. Она, конечно, преследовала, замаячив на горизонте с разрешением большинства наших проблем, но я оказалась быстрее. Нет, а вы что думали? Нужно готовиться к избранию в Имперское Собрание, невозможно же допустить, чтобы там заседало чинно поголовье чопорных мужчин?
Однозначно нет!
Да и на мне одной свет клином не сошелся. Единственная среди депутатов женщина вряд ли получит весомую поддержку.
А вот несколько дам — другой уже разговор. Есть на примете такие. Жозефина неплохо бы смотрелась в комитете по защите природных ресурсов, допустим. Лавиния Ромфилд, если захочет оставить свой вестник, со своими выдающимися способностями и острым языком вообще нигде не пропадет. Да и те дамы из кружка императрицы, серые кардиналы, оставили о себе вполне приятное первое впечатление.
Я не одна. И не стоит мне принимать на себя роль первопроходчицы. Нас больше, чем может показаться. И теперь мы тоже имеем право голоса, право быть услышанными.
Кто сказал, что здешние женщины должны дома сидеть да детей рожать? Человек вообще-то существо многозадачное. А мамы так и подавно, везде поспевают. Она и уроки проверит, и на заседании парламента выскажется, так-то!
— О чем ты там раздумываешь? Знаю я это выражение лица. Мне начинать бояться? — смеется надо мной Рейнард во время очередного нашего свидания.
С тех самых пор после моего признания, мы регулярно выбираемся в город, или на природу за пределы столицы, да даже просто прогуливаемся в саду после ужина наедине. На бумаге женаты уже два
