«Пока».
Ингри с усилием прочистил горло.
— Что мы здесь делаем, сир?
На лице Хорсривера промелькнула слабая улыбка.
— Завершаем, Ингри. Если ты сделаешь своё дело, а моя знаменосица — своё, то мы завершим начатое у Священного древа.
— Тогда не скажешь ли ты нам, как это сделать?
— Да, — вздохнул Хорсривер, — пора. — Он взглянул на небо. — Ни солнце, ни луна, ни звёзды не станут свидетелями в час, когда день ушёл, а ночь не наступила. Какой момент был бы более подходящим? Долгим было приготовление, долгим и трудным, но само свершение… Ах, свершение произойдёт просто и быстро. — Он вытащил кинжал из-за пояса — тот самый, которым воспользовался, чтобы перерезать горло кобыле Йяды, — и Ингри напрягся. Как бы ни действовала на него королевская харизма, если Хорсривер повернётся к Фаре, он должен будет… Ингри попытался положить руку на рукоять меча, но обнаружил, что рука ему не повинуется; сердце его заколотилось в панике из-за этого неожиданного препятствия.
Однако Хорсривер вложил рукоять кинжала в вялую руку Фары, потом взялся за древко знамени и воткнул его глубже в землю, чтобы знамя стояло прямо без посторонней помощи.
— Лучше, пожалуй, сделать это, стоя на коленях, — задумчиво пробормотал он. — Женщина слаба.
Хорсривер снова повернулся к Ингри.
— Фара, — кивнул он в сторону своей жены, — сейчас перережет мне горло. Как моя знаменосица, она короткое время будет удерживать мою королевскую ауру и мою душу. Ты должен, пока силы не оставили её, очистить мою душу от духа коня. Если тебе это не удастся, ты в полной мере станешь моим наследником. Что случится в таком случае, даже я не могу предсказать, хоть и уверен, что ничего хорошего не произойдёт… и это сохранится навеки. Так что не подведи, мой королевский шаман.
Ингри почувствовал, как кровь шумит у него в ушах, а в животе свернулся холодный комок.
— Я думал, что ты не можешь умереть. Ты же говорил, что заклятие удерживает тебя в этом мире.
— Слушай внимательно, Ингри. Эти деревья, вся живая сеть Священного древа прикованы к душам моих воинов и поддерживают их существование в мире материи. Все они, — Хорсривер широким жестом указал на толпящихся вокруг призраков, — создают мою королевскую ауру, привязывающую их ко мне. Дух моего коня, — Хорсривер коснулся своей груди, — моя шаманская сила соединяют деревья с воинами. Я уже говорил тебе, что священный король был осью, вокруг которой закручено заклинание, дарующее неуязвимость. Достаточно разрубить любое звено цепи, и круг распадётся. То, что должен сделать ты, — единственное звено, до которого ты можешь дотянуться.
«А разве ты не можешь?»
Нет, конечно, нет… Хорсривер связан своим собственным заклятием, он как ключ, запертый в шкатулке.
— Значит, всё затеяно только ради этого? Чтобы ты мог совершить изысканное самоубийство? — возмущённо воскликнул Ингри. Он ещё раз попытался сдвинуться с места, заставить своё тело повиноваться, но сумел добиться только того, что его начала бить дрожь.
— Можно, пожалуй, сказать и так.
— Скольких же людей ты убил, чтобы устроить этот спектакль? — «Так же равнодушно, как ты натравил меня на Йяду!»
— Не так много, как ты думаешь. Люди ведь умирают и сами по себе. — Губы Хорсривера скривились. — И сказать, что я скорее умер бы, чем прошёл бы через всё ещё раз, — одновременно было бы и совершенно верно, и не имело бы к истине никакого отношения.
Разум Ингри метался в поисках выхода.
— Но заклятие будет разрушено!
— Тут всё взаимосвязано. Да.
— Что же тогда случится с ними? — Ингри кивнул в сторону окруживших их призраков. — Отправятся ли они к богам тоже?
— К богам, Ингри? Здесь нет богов.
«Так и есть», — понял Ингри. Не это ли так глубоко встревожило его, как только он оказался в долине? Древнее заклятие, поддерживаемое волей этого нечестивого священного короля, создало преграду, непреодолимую для них. Похоже, так было на протяжении столетий… Война Хорсривера с богами зашла в тупик, и его воины постепенно превратились в его заложников.
Хорсривер заставил Фару опуститься на колени и сам встал на колени спиной к ней. Обвив правой рукой женщины свою шею, он слегка коснулся губами побелевших пальцев Фары. В памяти Ингри всплыло яркое воспоминание: волк, который лизнул его в ухо за мгновение перед тем, как он перерезал зверю горло…
Разрушение извращённого заклятия, на века запоздавшее очищение Кровавого Поля не казалось Ингри непростительным грехом, если не считать самоубийства Венсела. Однако пятеро богов противились этому, и Ингри не понимал почему…
«Не понимал до последнего момента».
Избавившись от тягот мира материи, учили жрецы, люди жаждут вручить свои души богам, как если бы это были объятия их возлюбленных, за исключением тех, кто отворачивается от Пятёрки и предпочитает медленное одинокое разрушение души. Боги испытывают взаимное стремление принять души к себе. Однако между Хорсривером и его воинами, обладающими духами животных, не существовало договора об одновременном самоубийстве. В момент падения своей твердыни Хорсривер замыслил убить вместе с собой и своих бессмертных заложников — свершить вечную месть, своим абсолютным отрицанием призвать смерть, уходящую за пределы смерти.
— Твоя душа истает? Погоди! Все эти души будут отлучены от богов?
— Ты задаёшь слишком много вопросов.
«Но недостаточно много!»
Ещё один вопрос с запозданием пришёл на ум Ингри. Йяда, по её словам, отдала этим воинам половину своего сердца. Они всё ещё владели ею, она каким-то образом находилась здесь. Что случится с той частью души Йяды, которую она связала с призрачными воинами, когда они растворятся в дыму? Способна ли жить женщина, имея всего половину сердца?
— Подожди, — прошептал Ингри; потом, потянувшись в глубь собственного существа, выкрикнул: — Подожди!
Словно рябь пробежала по рядам призраков, земля дрогнула, и Фара подняла глаза, ловя ртом воздух.
— И споришь ты тоже слишком много, — рявкнул Хорсривер, крепче прижимая кинжал в руке Фары к своему горлу.
Из раны хлынула кровь; Хорсривер сосредоточенно смотрел прямо перед собой, потом его губы облегчённо приоткрылись, и он повалился вперёд, выскользнув из рук Фары. Она вцепилась в древко знамени, чтобы тоже не упасть; губы её раскрылись в беззвучном крике.
Мир магии соскользнул с мира материи, разрывая соединявшие их узы, и Ингри обнаружил, что образы перед его глазами двоятся, как это было в Реддайке. Хорсривер лежал лицом вниз на могильном холме; Фара, едва не лишившаяся сознания, склонилась над ним, выронив окровавленный нож. Но над могильным холмом поднялся…
Чёрный жеребец, чёрный как уголь, как безлунная ночь в бурю… Его ноздри выдыхали пламя, от хвоста и гривы разлетались оранжевые искры. Жеребец ударил копытом по могильному холму, и отпечаток копыта вспыхнул призрачным огнём, тут же погасшим. На коне сидела человеческая фигура, ноги которой переходили в рёбра жеребца, сливаясь с ними.
Эта жестокая древняя сила ничуть не походила на жалкий зверинец Болесо.
«Я не знаю, что мне делать, и здесь, в этом месте, бога рядом со мной нет».
Ингри охватило бешенство; вырвавшийся у него испуганный стон превратился в вызывающее рычание. Он выпрыгнул из своего окаменевшего тела, приземлившись на все четыре лапы, и взрыл мощными когтями податливую землю. На этот раз превращение было полным; он не остался полуволком-получеловеком, как в Реддайке.
Жеребец фыркнул. Ингри оскалил острые клыки и зарычал. Его чуткий нос уловил в воздухе резкий запах, похожий на вонь палёной гнилой шерсти, и затряс головой, разбрызгивая слюну.
Жеребец спустился с насыпи и стал кружить вокруг Ингри, разбрасывая искры.
«Если я проиграю эту схватку, то, что вернётся в моё тело, не будет мной».
Это окажется обретший новую форму Хорсривер. В предвидении этого он и не стал связывать Ингри новыми заклятиями: Ингри сражался теперь за большее, чем просто жизнь.
