Читаем без скачивания Клоун Шалимар - Салман Рушди

Элита отдела спецрасследований с некоторой долей брезгливости по поводу этого оказавшегося столь банальным дела перекинула ответственность за его ведение на уголовную полицию, то есть на обычных парней, не имевших отношения к террору, и на место происшествия прибыли два новых детектива — лейтенант Тони Джинива и сержант Элвис Хилликер — мужчины с печальными глазами, мотавшиеся по городу круглые сутки. Они отнюдь не горели желанием докладывать Индии о ходе розыска человека, которого она теперь приучала себя мысленно называть Номаном. Может, информация была еще закрыта, поэтому они и молчали, Индия слышала от них лишь общие фразы типа: «Мы активизируем поиски, мэм» — или обрывки незначительных сведений. «Он всё распланировал заранее, в багажнике нашли одежду, пропитанную кровью, — значит, он переоделся», — сказал ей лейтенант Джинива, а сержант Хилликер добавил: «Он бросил машину за несколько кварталов к востоку отсюда, на Оквуде, и поскольку передвигается пешком, то в городе ему далеко не уйти; ну а если попытается угнать тачку, мы его быстро вычислим, тут вам все же не Индия, тут мы у себя дома».

Из их слов ей стало ясно одно: на них сильно давят сверху, и им нужно выглядеть активными. Когда она как бы невзначай упомянула про «боссов», они мгновенно сделались весьма многословными: «Они нам не боссы, мэм, они всего лишь выше нас по должности», — с упреком произнес Джинива, а сержант Хилликер сгоряча выпалил: «…что совсем не значит, будто они в чем-то лучше нас». Нынче все они стали весьма ранимыми. Каждый предпочитал свою форму выражения чувств. Реакция на слово была не менее болезненной, чем удар камнем. Кожа у них, что ли, у всех стала чересчур чувствительной? Индия сочла, что всему виной истончившийся озоновый слой, извинилась и сменила тему. Убийство Макса имело громкий резонанс, и, надо думать, на них давил не только комиссар полиции, — ведь были еще и телезрители, изнывавшие от желания поскорей увидеть, как идет охота на человека, — лучше со стрельбой, с погоней на автомобилях, с вертолетами, с камерами слежения, — зрители, жаждавшие, чтобы, на худой конец, им показали крупным планом пойманного убийцу — всклокоченного, уже в наручниках, уже переодетого в оранжевую, зеленую или синюю тюремную робу, умоляющего, чтобы его умертвили как можно скорее посредством инъекции или в газовой камере, потому что после совершённого он не имеет права жить.

Она даже не представляла, как скоро предполагают произвести арест, — к информации у нее доступа не было. Однако правда — немыслимая правда, из-за которой она сама стала сомневаться в собственной вменяемости, правда, в которой она не смела признаться ни одной живой душе и таким образом отрезала себя от всех друзей, — заключалась в том, что она узнала об убийце то, чего не знала полиция: в ее голове звучал голос беглеца. Собственно, это был не голос, а некие механические шумы, как бывает в момент радиопередачи, когда возникают электростатические помехи: слова неразборчивы, до тебя доносится лишь дикое, невнятное вытье, в нем смятение, в нем ненависть и стыд, раскаяние и угрозы, слезы и проклятия, словно это воет на луну чудовище с волчьей мордой. Ничего подобного раньше она не испытывала, несмотря на временами дававший о себе знать дар «второго видения». Ее очень напугали эти звуковые галлюцинации, как и то, что она стала медиумом для живого человека. Она заперлась у себя дома и села в темноте, опасаясь, не тронулась ли рассудком, и пытаясь освоиться с тем, что происходит. Громкое, яростное, безумное бормотание, звучавшее в ее голове, явно было криком больной души, воплем человека, пребывавшего в состоянии истерического страха. «Может, он и профессионал, но на сей раз его поведение никак не вяжется с профессионализмом, — думала она. — Что-то в этом убийстве его сломало, хладнокровным оно не было уж точно, в этом гуле — страсть и ужас».

«Я к послу Максу, меня зовут клоун Шалимар» — эта фраза, которая послужила убийце паролем и через одного из охранников попала в газеты, не давала Индии покоя. Она пыталась понять, в чем ее тайный смысл. Клоун Шалимар. Что это могло означать? Он — муж ее матери. Что дает ей эта взрывоопасная информация? Теперь она наконец поняла, почему он с такой жадностью вглядывался в нее тогда, в лифте, в день ее рождения. Он пытался увидеть в ней то, чего не видела, подсознательно запретила себе видеть она сама: он искал в ней черты ее матери, и теперь мать, жившая в ней, уловила его безумный молчаливый крик.

Она прошла в спальню, скинула одежду, легла на постель и стала пристально разглядывать свое тело, поворачиваясь то так, то эдак, пытаясь определить, что именно могло напомнить ему мать, когда она была одета; при этом она старалась исключить все, что было в ней от отца. И мало-помалу перед ее мысленным взором стало возникать лицо матери. Образ был нечетким, расплывчатым, но и это было уже неплохо. Подарок убийцы. Он отнял жизнь у ее отца, но возвратил ей мать. Неожиданно в ней вспыхнула ярость. И голая, закрыв глаза, словно колдунья, впавшая в транс, она громко крикнула: «Расскажи мне о ней! Расскажи мне о матери, о той, которая хотела вернуться к тебе, о той, которая ради этого согласилась бросить меня, о той, которая, быть может, оставила бы меня тебе, если бы не умерла раньше! (Эти жалкие обрывки информации она давным-давно получила от женщины, которая не была ей матерью, от той, которая не подарила ей жизнь, зато наградила ненавистным именем.) Расскажи мне о моей матери, — кричала она в ночь, — которая любила тебя больше, чем меня!» И тут ее пронзила непрошеная мысль: а вдруг мать жива? Вдруг ей солгали и она еще жива? «Где она? — спросила Индия бесплотный голос. — Может, это она пожелала смерти своего возлюбленного? Хотела, чтобы, отомстив, муж восстановил свою честь? Это она тебя послала?! — кричала Индия. — Как же она должна была ненавидеть меня, чтобы сначала бросить, а потом отнять у меня еще и отца! Какая она? Спрашивает ли обо мне? Ты послал ей мою фотографию? Она хочет меня увидеть? Знает, как меня зовут? Она жива?»

Желание понять убийцу боролось в ней с жаждой мщения. Где-то в глубине души все еще жило сознание, что отъятие жизни — вещь чрезвычайная и страшная, даже теперь, в эру непрерывных боен, в эпоху торжества первобытных инстинктов, когда с таким трудом завоеванные идеалы, в первую очередь свобода личности и неприкосновенность человеческой жизни, задыхались под горами трупов, заживо погребенные изолгавшимися псами войны и служителями церкви. Эта часть ее все еще хотела найти ответ на вопрос «Почему?». Нет, не для того, чтобы оправдать содеянное, но хотя бы затем, чтобы понять человека, который столь беспощадно и бесповоротно изменил всю ее жизнь. Однако ее души другая, и гораздо большая, половина жаждала мести, ей, этой половине, одного воспоминания об отце, лежащем в луже крови, вполне хватало. Что же такое высшая справедливость? И является ли понимание причин необходимым предварительным условием приговора? А Шалимар? Понимал ли он человека, которого обрек на смерть? А если так, то можно ли считать его деяние оправданным? Всегда ли понимание сопутствует справедливости? Нет, решила она для себя, понимание и справедливость, так же как раскаяние и прощение, — вещи разного порядка. Ведь человек понимающий все равно может поступать несправедливо, и женщине, даже поверившей в искреннее раскаяние убийцы своего отца, может оказаться не под силу даровать ему прощение.

Но он не отвечал на ее вопросы. Все, что до нее доносилось, тонуло в грозовых разрядах, все было нечленораздельно, невнятно. Он был словно загнанный зверь, словно койот, оказавшийся в глубоком овраге, его мучили голод и жажда, он брызгал ядом и кровью. «Моя мать — она тоже с тобой? — снова и снова вопрошала Индия. — Ты привез ее? Может, она ждет твоего возвращения в каком-нибудь дешевом придорожном мотеле, чтобы вместе отпраздновать смерть моего отца? Как ты расслабляешься после очередного убийства? Напиваешься до беспамятства? Нет, ты пить не будешь. Может, выплескиваешь свое жестокое удовлетворение через оргазм? А может, возносишь молитвы? Может, вместе с моей матерью вы падаете на колени и с облегченной душой бьете поклоны? Где она? Отведи меня к ней, я хочу посмотреть ей в глаза. Она бросила меня, ушла не оглянувшись, так пускай теперь поглядит мне в лицо. Она ведь где-то рядом, да? Ждет не дождется тебя в мотеле? Это она захотела, чтобы ты отцу голову отрезал, а тебе было не совладать с ним, он поломал тебе весь кайф. Голова осталась на плечах. Не вышло у тебя лишить его человеческого облика?! Где она, где, где? Если она тебя послала, пускай посмотрит мне в глаза! Не думай, что это конец. Я здесь, я жива. Я не позволю про себя забыть. Я призову тебя к ответу. Кровь за кровь! Рано или поздно тебе придется иметь дело со мной!»

Но он не отвечал на ее вопросы. Он вдруг исчез как сон. В голове — полная тишина. Ей показалось, будто ее обокрали. У нее перехватило дух, она стала судорожно ловить ртом воздух. И вдруг заплакала. Впервые с момента смерти отца она заплакала, уткнувшись лицом в подушки, и рыдала, не переставая, три часа семнадцать минут, после чего заснула как убитая. Пятнадцать с четвертью часов спустя ее разбудила Ольга Семеновна. Она открыла дверь служебным ключом и вошла в сопровождении призрака из прошлого. Пока она спала, вокруг нее кружили хоры, но они больше не пугали ее, скорее развлекали: она смотрела их, как смотрят фильм и, проснувшись, сразу позабыла. Индия Офалс не нуждалась в ночных кошмарах, с нее вполне хватало тех, что преследовали ее наяву.