— Со мной ты никогда не окажешься на улице!
— Я уже не раз говорил тебе, что не желаю ни милостыней, ни одолжений.
— Так чего же ты хочешь, мой вечно недовольный братец!
— Хочу, чтобы у меня были права, вот и все!
— Ну ладно, давай не будем опять спорить. Я могу на тебя рассчитывать?
— Да.
— Гонтран, я хотела бы еще раз посмотреть на плафон, который ты недавно расписал. Эта работа показалась мне бесподобной.
— Я написал бога войны. И война пришла к нам.
Живописец положил палитру и повел Анжелику по галерее к угловому залу, декор которого был только что закончен. По дороге он то и дело настороженно озирался по сторонам.
— Надеюсь, что не получу выговор за свою недолгую отлучку. Может быть, меня защитит твое присутствие.
— Ты преувеличиваешь. Тебе отовсюду мерещится опасность.
— Я научился опасаться ударов судьбы.
— Лучше научись их избегать.
— Это нелегко.
— Но ведь я научилась, — с гордостью сказала Анжелика. — Я побывала на самом дне, зато могу без хвастовства утверждать, что теперь я поднялась на новую, прежде недосягаемую высоту.
— Потому что ты боролась одна и только за себя. А я не один. Я хотел бы вовлечь в борьбу всех несчастных и подарить им победу. Но для того, чтобы подняться, нужна недюжинная сила… Единство, без которого нас уничтожают поодиночке. Закваска мятежа киснет прежде, чем успеет подойти тесто.
Тронутая печальным и усталым видом брата больше, чем его словами, Анжелика не нашлась с ответом.
— Ты хоть изредка встречаешься с Раймоном? — спросила она.
— Хм… Иезуит не понял бы меня. Никто не может понять, даже ты… Ну вот, смотри!
Они остановились в центре зала. Над ними, на плафоне, разделенном полосами позолоченной лепнины, пестрели обширные живописные поверхности. Бог Марс, освещенный лучами восходящего солнца, несся вперед на колеснице, запряженной волками. Его четко очерченный светлый силуэт резко контрастировал с темными фигурами диких зверей[74].
— Ах! Гонтран! — воскликнула пораженная Анжелика. — Твой Марс напоминает мне Филиппа.
Лицо Гонтрана озарилось беспечной улыбкой.
— Ты права. Мне кажется, что никто иной из свиты короля не мог бы послужить лучшей моделью. Непобедимая красота, — с внезапным жаром заговорил он, — совершенство тела и жестов! Какое наслаждение наблюдать за его величественной походкой, когда он идет по коридорам и галереям Версаля!
Гонтран задумался и потом рассмеялся.
— Нет нужды раздуваться от гордости, как индюк. Я и не думал тебе льстить, потому что он твой муж. Ты тут ни при чем. Конечно, ты тоже красивая. Просто он словно из другой эпохи. В его облике есть чуть меланхоличное величие статуй античной Греции…
— Ты написал его по памяти?
— Порой память художника творит лучше, чем сама реальность. Если хочешь, я напишу для тебя портрет Кантора.
Глаза Анжелики наполнились слезами.
— Разве это возможно? Гонтран, ты же его почти не знал! Хорошо, если ты видел своего племянника один или два раза.
— Думаю, я его вспомню.
Он прикрыл веки, помогая себе воспроизвести забытую картину.
— Он был похож на тебя. Те же зеленые глаза… А ты будешь направлять меня, подсказывать.
К ним подошел мужчина в коричневом платье, со сложенными за спиной руками.
— Старший мастер, — шепнул Гонтран.
Анжелика напустила на себя насколько можно высокомерный вид и объявила, что этот ремесленник ее интересует и она хотела бы получить его для работ в своем особняке. Обращаясь к мастеру, она несколько раз упомянула имена господина Кольбера и господина Перро, генерального контролера сюринтендантства королевских строений.
Низко кланяясь, старший мастер угодливо заверил госпожу маркизу, что он подчинится любым приказаниям господ Кольбера и Перро. Поросячьи черты его лица навели Анжелику на мысль, что перед ней жестокий и глупый надсмотрщик.
Анжелика отправилась из Версаля в Сен-Жермен. Она решила просить у мадам де Монтозье разрешения, чтобы Флоримон один или два дня в неделю отлучался со службы при Монсеньоре дофине. Анжелика всегда с удовольствием общалась с мадам де Монтозье, которая прежде звалась Жюли д’Анженн, герцогиня де Рамбуйе, и была одной из знаменитых парижских жеманниц, по которой сходили с ума самые знатные вельможи. Считалось, что мадемуазель де Скюдери в знаменитом романе «Великий Кир» наделила чертами мадам де Монтозье свою героиню Клеомиру. Прекрасная герцогиня вдохновляла многих поэтов, таких как Годо, Вуатюр, Бенсерад.
Не меньше, чем красотой, она славилась изысканным вкусом, приветливостью и добродетелью. Даже сейчас, несмотря на появившиеся с возрастом морщины, мадам де Монтозье была прелестна. У нее был только один недостаток — муж, герцог де Монтозье — черствый, суровый и к тому же бескомпромиссный правдолюбец — качество, очень неудобное в мире, где лицемерие являлось неотъемлемой частью бытия. Родившийся в протестантской семье, в 1645 году он отрекся от веры предков ради женитьбы на прекрасной Жюли д’Анженн.
«С „бескомпромиссными“ такое случается», — подумала Анжелика, вспомнив ту давнюю историю.
— Бедняжка, — воскликнула мадам де Монтозье, обнимая гостью, — я вижу, вы в трауре, и знаю почему. У вас такое горе, с которым придется свыкнуться, но нельзя смириться. Меня горестное известие просто сразило. У вас был необыкновенный мальчик.
Еще несколько минут дамы поговорили о Канторе, а затем Анжелика изложила свою просьбу насчет Флоримона. Мадам де Монтозье уверила молодую мать, что герцог не будет противиться такой просьбе. Поездка дофина, который должен был присоединиться к отцу во Франш-Конте, откладывалась.
— По-видимому, Его Величество не собирается в этом году затягивать военную кампанию. Даже дам не пригласили сопровождать армию.
Двор не смущала странная ситуация, при которой после «воцарения» мадам де Монтеспан мадемуазель де Лавальер по-прежнему считалась фавориткой. Любовниц Его Величества стали называть просто «дамы», при случае присоединяя к ним и королеву.
— Мадам де Монтеспан сильно опечалилась, узнав об этом решении. Она надеялась поехать одна. Но король никогда открыто не откажется от Лавальер. По крайней мере, до тех пор, пока публичная связь с мадам де Монтеспан чревата скандалом…
— Любой скандал заканчивается.
— Не всегда, моя милая. Дело в том, что муж Атенаис оказался на редкость несговорчивым. Это неожиданно, но факт. Еще чуть-чуть, и при появлении месье де Монтеспана король начнет прятаться по шкафам. Он не знает, с какого бока подступиться к обманутому мужу. Недавно этот сумасшедший гасконец носился по Большой галерее Версаля, подбегал то к одному придворному, то к другому и вопил со своим непередаваемым акцентом: «Я рогоносец! Да, друзья, я — рогоносец, рогоносец и еще раз рогоносец, причем с большой буквы „Р“!» Вы смеетесь, и я рада, что сумела вас немного развеселить. Но мадам де Монтеспан приходила ко мне и проплакала целый день. Говорит, король уехал во Франш-Конте, спасаясь бегством от ревнивца, и, возможно, она права.
