Читаем без скачивания Забытый фашизм: Ионеско, Элиаде, Чоран - Александра Ленель-Лавастин

Ионеско обо всем этом ровным счетом ничего не известно. Первое упоминание по данному поводу находим в письме к Вяну от 27 июня 1946 г. — он жалуется, что никто не был столь любезен, чтобы его предупредить. Однако перспектива экстрадиции его беспокоит. Поэтому он добавляет, что сочтет нормальным, если его «друзья» вмешаются, чтобы противодействовать любому демаршу в этом направлении[827]. Вполне возможно, что так оно и произошло; во всяком случае, Ионеско тогда так и не подвергли экстрадиции. Наивность Ионеско поразительна: через несколько месяцев после того, как румынское государство приговорило его к 11 годам тюремного заключения, он снова обращается к Вяну — все по тому же поводу. Он сознается, что «живет в страхе перед завтрашним днем», что опасается оказаться «социально несостоявшимся», — и опять просит своего корреспондента еще раз походатайствовать о месте в посольстве, на сей раз — «более высокого ранга», что уже больше соответствует его нынешнему возрасту...[828] Драматург явно не осознает всей сложности своего положения. Может быть, во всем этом стоит усмотреть результат совокупности парадоксов, который в тот момент было трудно осознать. Какая ирония: Ионеско представлял в Виши фашистскую, антонесковскую Румынию, которую ненавидел всей душой. После этого он был приговорен в 1946 г. к длительному тюремному заключению «дружеским» коммунистическим режимом, воплощавшим для него надежду на становление демократической Румынии! Это, конечно, очень способствовало будущей карьере Ионеско как члена Французской академии...

Впоследствии Ионеско не особенно распространялся об этой истории, некоторые обстоятельства которой было непросто объяснить французам — в частности, пребывание в Виши в 1942—1944 годах. Впоследствии, в 1968 г., он очень туманно намекал, что втерся в дипломатическую службу, потому что не хотел воевать, был горд, что «не пришлось маршировать», благодаря тому, что получал возможность не быть ни румыном, ни французом. «Это был цинизм, полный жизни, цинизм юношеский»[829]. Не будем возражать по поводу цинизма, но вот что касается «гордости», о которой он говорил два десятилетия спустя, — вот тут вполне дозволено высказать сомнения. Несомненно, Ионеско впоследствии задавался и другим вопросом — как объяснить свои прокоммунистические взгляды первых послевоенных лет друзьям из журнала «Прёв» и Конгресса за свободу культуры? В «Présent passé» о судебном процессе встречается лишь беглое упоминание. «Меня приговорили за памфлеты против армии, — пишет автор, снова уточняя, что он этим «гордился», — право, сколько гордости...» Он упоминает также, что в состав трибунала входил его родственник, военный юрист. Его отец между тем вступил в партию и якобы написал ему из Румынии, что Ионеско «был не прав, предприняв атаку на народную армию»[830]. Впрочем, этот пассаж остается весьма неясным. В 1991 г., когда Румыния после двух десятилетий господства национал-коммунизма вступила наконец на нелегкий путь к демократии, этот текст был повторно опубликован писательницей Мартой Петреу; в великолепном журнале Апостроф» (г. Клуж), главным редактором которого являлась Петреу, текст был назван замечательным. Петреу немедленно отправила экземпляр Ионеско — она была уверена, что доставит ему удовольствие. Она ошибалась: ее немедленно призвали к порядку. И кто же? Сам Ионеско. Он послал ей длинное письмо, где писал, что, «ничего не отрицая в этом тексте, написанном 46 лет назад, но соотносясь с фактами 30-х годов», он считает, что данная работа не подлежит повторной публикации, «поскольку не является актуальной в условиях современной Румынии» — тем более что ее могут использовать сторонники того или иного лагеря, отмечал драматург, не уточняя, что он имел в виду[831].

СТРАХ РАЗОБЛАЧЕНИЯ: РАЗВЕЯТЬ ПОДОЗРЕНИЯ

Каждый испытывал свои терзания, причем весьма парадоксальные. Ионеско, демократ и сторонник левых, боялся экстрадиции и страдал от одиночества; Чоран и Элиаде, интеллектуалы правого толка, замаранные связями с фашизмом, жили в постоянном страхе разоблачения. Однако им удалось быстро развеять подозрения, так что одного из них Морис Надо даже восхвалял в 1949 г. как «нового пророка концентрационной эпохи»[832], а другому удалось за несколько лет превратиться в апостола «нового гуманизма» и «пламенного эрудита»; так именовал его Жорж Дюмезиль в своем предисловии к «Трактату по истории религий», опубликованному в Париже в 1949 г.

В условиях, когда во Франции непрерывно происходили чистки, их, однако, не покидал страх, что придется объясняться и давать отчет в своей деятельности. Этот страх выражался у Чорана и Элиаде по-разному, в зависимости от собеседников и от обстоятельств. У первого порой якобы преобладало смущение — например, когда в октябре 1944 г. он обещал А. Дюпрону привести оправдание по поводу ходивших о нем слухов. Но иногда это было и раздражение, особенно в общении с румынами. Чоран заявил, что порвал со своим политическим прошлым и что не видит причин, которые заставили бы его предпринять усилия в области самоанализа. В таком духе он писал Петру Комарнеску 11 января 1947 г. Это письмо принадлежит к числу тех, где в наибольшей степени отразились его тогдашние настроения. «Мои так называемые политические страсти прошлых лет кажутся мне относящимися к доисторическим временам. Не знаю, считать ли их ошибочными, иллюзорными или истинными. Они принадлежат к исчезнувшей эпохе, по отношению к которой я не могу испытывать ни презрения, ни сожалений. Отовсюду в мой адрес звучат упреки (их много до отвращения) в энтузиазме по поводу некоего тамошнего коллективного бреда. Некоторые даже считают меня ответственным за происшедшее и приписывают мне действенность, которой, на мой взгляд, у меня никогда не было. С момента Освобождения мои здешние соотечественники изо всех сил стараются причинить мне неприятности. Если все это пока не принимает более серьезный оборот, так только благодаря французам. Вот почему я принял решение никогда больше не вмешиваться в румынские дела. Да я и чувствую себя дальше от них, чем когда бы то ни было»[833]. Неужели Чорана грызет раскаяние? Мысль о малейшей ответственности за моральное участие в недавно происходившем геноциде, ответственности даже самой отдаленной и исключительно этического плана, в этих строчках никоим образом не прослеживается. Между тем письмо адресовано другу юности, оставшемуся в Бухаресте; в подобном случае возможна полная откровенность. Философ отказывается дать оценку своим идеологическим пристрастиям и своему антисемитизму 1930-х годов (как он пишет, не испытывая по этому поводу «ни презрения, ни сожалений»), даже не понимает, в чем его можно упрекнуть. Точно так же, как Мирча Элиаде и Карл Юнг[834].

Может быть, для размышлений такого рода Чорану не хватало необходимых теоретических инструментов? Следует иметь в виду, что современный исследователь должен подходить к этому вопросу осторожно, с учетом вероятности впасть в анахронизм. Привычное для нас понятие «работа памяти» тогда еще почти не употреблялось. Напомним, однако, что в 1946 г. в Германии была издана книга Карла Ясперса «Немецкая вина» (переведенная на французский язык в 1948 г.). Мир автора очень близок чорановскому: немецкая культура и философия экзистенциализма. Вслед за анализом собственно преступлений, в разделе, расположенном между «политической виной» и «метафизической», Ясперс долго рассуждает о «вине моральной». Это понятие бывшему стипендиату стипендии Гумбольдта явно совершенно чуждо. Кто же, по Ясперсу, способен испытывать «моральную вину»? Любой человек, «стремящийся разобраться в себе самом», в более широком смысле — все, кто верит в существование совести и раскаяния. Морально виновны все, кто «знали или могли знать и, несмотря на это, вступили на путь, который, будучи подвергнут суду совести, оказывается путем преступно ошибочным. Они могли скрывать происходившее сами от себя; может быть, позволили одурманить и соблазнить себя»[835]. Среди разнообразных вариантов подобной позиции немецкий философ упоминает, в частности, «частичное одобрение национал-социализма»[836], а также компромиссы и моральную поддержку по отдельным случаям. Это определение, кажется, специально разработано для Чорана. Однако решение последнего порвать с политикой после войны явилось результатом не столько угрызений совести (как настаивают многочисленные исследователи, в чьих комментариях Чоран предстает мучимым невыразимой виной), сколько того обстоятельства, что подобные дела прежде всего «причиняют неприятности».

Разумеется, мы не собираемся полностью отрицать подлинность духовной эволюции румынского эссеиста, о которой он именно в это время рассказывает в письме к брату Аурелу, объясняя, что он теперь совсем другой человек и что факт написания «Преображения Румынии» представляется ему теперь «прямо-таки комическим». Кроме того, Чоран сообщает брату: участие во всякой временной политической деятельности — «напрасный труд и потерянное время»; как он считает, ему удалось наконец «исправить немало ошибок и отказаться от иллюзорных надежд»[837]. Тем не менее это письмо вполне показательно в том отношении, что не содержит никаких указаний на осознание его автором хоть какой-либо ответственности, пусть даже самое робкое и поверхностное. Да, он возвращается к прошлому, от которого отныне отказывается; но этот возврат двусмыслен: о его «комическом, бесполезном, иллюзорном» аспектах упоминается гораздо больше, чем о возможном искуплении вины. Здесь нет ничего, что хоть как-то походило бы на самоанализ, на осознание последствий, к которым привело его прежнее мировоззрение.