— Понимаю, — сказал Алексеев и покраснел за свои подозрения. Путь далекий, а липа новенькая, неистрепанная, соображать бы, надо самому.
— Ладно, — сказал Алексеев и поднялся из-за стола. — Что будем делать дальше?
— Спать, — сказал Корюн. — Под утро я тебя разбужу. Пойдешь пешком до Сиваша, а там поездом переедешь. Бумага есть. — Он тронул рукой плечо Алексеева. — А может, все-таки останешься, а?
— Нет, что ты. Корюн, не могу! Сил моих нет. Сердце в полк просится.
Не вернулся
Мы выбрались из самолета. Мои ребята смущены.
— Ну как? Что вы на это окажете? Алпетян стоит с поджатыми губами. Он возмущен до предела:
— Товарищ командир, да кто же его так отделал? Разве можно летать на таком утюге?! Это же верная смерть!
Краснюков, прилаживая к поясу шлемофон, сказал сердито:
— Не машина, а гроб с музыкой!
Морунов промолчал. Он старшина по званию, и ввязываться в разговор офицеров ему не положено. Свои мнения он выскажет друзьям стрелкам.
Подходит техник звена Тараканов, высокий, медлительный, подчеркнуто солидный, как и полагается парторгу. Сейчас у меня к Тараканову отношение настороженное. Он отвечает за состояние материальной части, и машина № 9 стоит в графе готовности. Самолет цел: крылья, хвост и шасси на месте, моторы работают нормально. Что еще надо? И тут я должен заявить, что самолет неисправен! Как воспримет ом это? Ясно же, все в нем воспротивится, и опять-таки — формально он будет прав.
Но Тараканов неожиданно сам выручает меня.
— Товарищ командир, мы с инженером все выяснили. Удивленно таращу глаза.
— Что именно?
— А как же, Кармин на бреющем в деревья вмазал!
У меня даже дух захватило от такого сообщения. Уж я-то знаю, что значит врезаться на бреющем в деревья!
— А как же!.. Как же он жив-то остался?! Подошел инженер эскадрильи.
— Что будем делать? — обратился я к Гриневу. — Самолет раз регулирован и к полету негоден. Инженер пожал плечами и, словно ища поддержки, растерянно взглянул на Тараканова.
— Сложно все это, — произнес он, глядя под ноги. — Командир полка знает, что Карпин врезался в деревья, но машина-то цела, и значит, ничего не произошло!
— Да, да, конечно! — вставил я. — Вы хотите оказать, что при таком положении никто не возьмет на себя смелость отставить самолет от полета? Так ведь?
— Да, — согласился инженер. — Ведь если "девятка" не полетит, тогда придется давать объяснения и выявлять виновных. А Карпина за это по головке не погладят: дело подсудное. Значит, ЧП! Командиру полка, неприятность.
Тараканов нетерпеливо кашлянул. Я повернулся к нему:
— А каково ваше имение как парторга?
— Ставить самолет на прикол, раз он плохо ведет себя в воздухе! — твердо оказал Тараканов. — Мы попробуем его исправить. Но это сложно. Нужно повозиться несколько дней.
На том и порешили. Я позвонил в штаб и сказал Ермашкевичу, что "девятка" неисправна и в бой не пойдет.
Боевое задание полк получал на КП аэродрома. Мы сидели в большой уютной землянке, за тремя рядами длинных столов, заваленных сейчас шлемофонами, планшетами, развернутыми картами. Командир полка, начальник штаба, начальник связи, метеоролог — все на своих местах. Командир явно не в духе, и только я, наверное, один догадывался — почему.
Вот он встает, поднимаясь тяжелой глыбой, упирается кулачищами в стол и, глядя перед собой, как это обычно делают люди, твердо убежденные в своей правоте, без всяких предисловий задает вопрос:
— Командир первой эскадрильи, почему вы не проставили в боевом расписании экипаж младшего лейтенанта Красавцева?
На КП сразу наступила тишина. Видимо, все-таки люди знали об инциденте с самолетом, и предстоящее объяснение вновь назначенного комэски интересовало всех: "А как он себя поведет?"
Я встал, стараясь изо всех сил казаться спокойным.
— Ему не на чем лететь, товарищ командир.
— Та-а-ак, — все еще глядя перед собой, с угрожающей интонацией в голосе оказал он. — А "девятка"?
— "Девятка" неисправна, товарищ командир. Вы же знаете, Картин врезался на ней в деревья. Самолет разрегулирован.
Командир, вперив в меня тяжелый взгляд, опросил с расстановкой:
— Кто вам это оказал?
— Это я вам говорю.
Подполковник растерялся. Он вскинул голову, хотел что-то возразить, но передумал, видимо, сбила с толку моя решительность: никто в полку никогда ему не возражал, а тут…
Тяжелая рука потянулась к бобрику волос, пригладила, поправила ремень с громоздкой деревянной кобурой маузера, который он, не участвуя в боевых полетах, неизвестно зачел! носил.
— Хорошо, — после длинной паузы сказал Гусаков и кивнул на выход. Выйдемте отсюда.
И мы, сопровождаемые изумленными взглядами летчиков, вышли. Оба. Я впереди, он за мной, будто вел меня под конвоем. Мы отошли подальше и остановились. Было уже темою, но не настолько, чтобы не заметить, как любопытные высыпали из землянки.
Я был спокоен, совершенно спокоен: правда на моей стороне, и командир сам это доказал своим нелепым предложением поговорить наедине. Он был в невыгодном положении: в разговоре с глазу на глаз я мог, отбросив уставные положения, высказать ему все, что думал. А думал я о нем нелестно.
Дело в там, что я вспомнил одну историю, слышанную мною в первые дни войны. Один летчик (это был Гусаков), возвращаясь на "ИЛ-4" с боевого задания, был так потрясен обстановкой над целью, что забыл о Карпатах и врезался в пологую вершину горы. Но ему повезло: самолет только скользнул по альпийской лужайке и, погнув винты, остался лежать на земле. Никто не пострадал. Все вылезли, кроме летчика.
— Командир! — крикнул штурман. — Командир!
Но командир молчал. Может, ушибся, потерял сознание? Кинулись к кабине, открыли фонарь. Гусаков был невредим, но явно не в себе: широко раскрытые глаза, крепко стиснутые челюсти. Он сидел, судорожно сжав могучими руками штурвал. Ни просьбы, ни уговоры, ни физические усилия не могли оторвать его от управления. Трое суток отдел человек: не пил, не ел, пока не потерял сознание.
И потом началось. Неудержимый панический страх перед боевыми полетами завладел всем его существом. Поскольку случай был редчайший, к нему относились вниманием: что же — шок! Комиссии, перекомиссии, длительные отдыхи, лечения. А он — здоровый, высоченного роста мужчина, легко играющий двухпудовыми гирями, терпел любые унижения, лишь бы только его снова не вернули в полк.
Время стерло первое впечатление и мление о нем. Сменились люди, которые знали его. А новые обратили внимание — не может найти применения высокий, богатырского сложения человек. "А сделаем из него командира!" — и сделали. И не ошиблись. Вновь околоченный полок сразу же стал отличаться от других организованностью, дисциплиной и боевыми достижениями. На месте оказался человек!..
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
