– Этот час будет, наверное, презабавным, – заметил Жак, да так беззаботно, что Генрик не мог ему не позавидовать.
Между тем пруссаки пали на склоне холма на колени и вознесли Всевышнему молитву. Какой-то голос читал ее громко вслух.
– Не трудитесь подниматься с колен, прусские мясники! – раздался громкий голос из рядов французов. На солнце нашло легкое облачко и набросило тень на коленопреклоненных солдат и артиллеристов, стоящих у своих орудий неподвижно и так прямо, что трудно было издали разобрать, где люди, а где прибойники, которые они держали в руках. Пруссаки поднялись с коленей, раздались слова команд.
– Сейчас начнется, – так же спокойно заметил де Вальфон и повернулся лицом к батальону.
– Корню, – приказал Генрик, – бей в барабан, зови в атаку.
Громкую дробь барабана заглушил рев, прокатившийся по рядам – так всем опостылело ожидание, – и батальон двинулся по склону вниз, к ручью. Одинокую дробь подхватили другие барабаны, впереди наступавших гордо развевалось на ветру полковое знамя.
– Держать ногу! Из рядов не выходить!
Французы ускорили было шаг, готовые ринуться вперед, как сорвавшиеся с цепи, но де Вальфон удержал их в прежнем темпе. «Ра-та-та-та, – отбивали неторопливый ритм шага барабаны. – Ра-та-та-та!»
– Спокойнее! Спокойнее! В строй, Гальвет! На место, Лимож! – Местность была неровная, и солдаты то и дело спотыкались. А на том берегу ручья им навстречу двигался противник.
– Луи! – Генрик показал кончиком шпаги на артиллеристов. Они пригнулись с фитильным пальником в руках к входному отверстию орудий. А в это время прусский авангард уже пересекал ручей.
– Forward, mes enfants![9] – крикнул Луи и, размахивая шпагой, бросился вниз по склону. – «Вперед!» – звали барабаны, им вторил детский голосок Корню, звонко врезавшийся в общий гул и грохот «Вперед, ребята, вперед!». Его маленькие руки изо всех сил били палками по барабану. Жак размахивал шляпой и во всю мощь своих легких орал с диким смехом. «Qui ose, gagne!»[10] Генрик бежал за ним, перепрыгивая через многочисленные камни, и тоже что-то выкрикивал по-польски. Строй, естественно, смешался. Батальон так и влился в маленькую долину – с широко раскрытыми орущими глотками и штыками наперевес.
– Vive la France! Vive la France![11] – Корню с непокрытой головой без устали лупил в барабан.
Тут пятнадцать орудий одновременно произвели залп, и свист снарядов заглушил все остальные звуки. Словно зазубренная коса прошлась по полку де Майи, вздымая по сторонам от себя жуткие тучи обломков костей и ошметков мяса. Генрик обтер лицо от попавших на него кусочков чьей-то плоти и продолжал двигаться сквозь дым, который заполнил долину. Поблизости раздавался голос де Вальфона. Позади него стоны и крики умирающих и раненых перемешались с диким ревом живых, продолжающих рваться вперед.
На перевале артиллеристы лихорадочно перезаряжали орудия, и когда Генрик добежал до ручья, из их жерл вырвались длинные языки пламени и дыма, грянул новый залп, и железный шквал, пронесшись над его головой, опустился на французскую пехоту. Теперь уже от строя не осталось и следа, каждый сам по себе бежал по склону навстречу врагам.
– Полк де Майи! – восклицал Генрик. – Вперед! Вперед!
Он почувствовал коленями холодную воду и сквозь плывущий по воздуху дым увидел на противоположном берегу белые гетры и портупеи пруссаков.
– Полк Майи, огонь! – Французы успели произвести один-единственный залп. С десяток пруссаков упали, но их место заняли десятки и десятки других. Генрик увернулся от направленного на него удара штыком, пригнулся как можно ниже в сторону – приклад мушкета просвистел мимо – и исхитрился сам всадить в противника шпагу. Клинок с трудом пробил синий мундир, брызнувшая из раскрывшегося рта кровь долетела до Генрика.
– Держись, ребята! Ни шагу назад! – непрестанно гремел громкий голос Луи над нечеловеческим шумом схватки людей, сцепившихся насмерть в ближнем бою. Де Вальфон был с непокрытой головой, лицо его стало черным, а на белом мундире особенно четко выделялись длинные красные пятна.
– Не сдавать позиций!
За спиной де Вальфона Генрик краем глаза заметил Жака с обрывками полкового знамени в руках. Его правая рука, раздробленная в локте, беспомощно висела.
Под торжествующим напором прусских гренадеров, вознамерившихся напрочь изничтожить зазнавшихся лягушатников, островок белых мундиров становился все меньше. Смертоносные взрывы картечи сотрясали воздух над головами сражающихся. Корню, расставив для опоры ноги, неустанно выбивал барабанную дробь и бросал врагам вызов своим звонким детским голоском, пока пуля не угодила ему точно в глотку.
Все больше окровавленных штыков вздымалось в продымленный воздух, пруссаки оттесняли французов в ручей, воды которого окрасились в красный цвет. Генрик вонзил шпагу в тело гренадера огромного роста, подхватил мушкет падающего гиганта, отразил один за другим два удара саблей, но на третий раз она вонзилась ему глубоко в левое бедро.
Заморосил мелкий дождик, вскоре сражающиеся заскользили по мокрой глинистой почве. Друзей Генрика скрывали клубы дыма, плотной пеленой накрывшие все вокруг. Рядом с ним отбивался от пруссаков Пингау.
– Мы все же захватим с собой на небо парочку прусских свиней, – воскликнул он, обхватывая обеими руками штык, вонзившийся ему глубоко в живот. Генрик уложил на месте убийцу Пингау и продолжал отчаянно рубить направо и налево, пока у него не отнялась рука и не отказало дыхание.
Тут он заметил, что полковое знамя закачалось, онилось и упало. С помощью шпаги он прорвался тому месту, где с пробитым легким упал Жак. Генрик снял знамя над своей головой.
– За честь Франции, – закричал он, как ему казалось, громовым голосом, на самом же деле не громче кваканья лягушки. – Бейте пруссаков! О Боже, бейте же их!
Король прусский Фридрих направил своего коня на холм Янус, а достигнув перевала – чуть в сторону от стоявших неподалеку батарей. Он нагнулся в седле вперед и, не двигаясь, зорко вглядывался, словно некая длинноклювая птица, в кипящий дымный котел сражения над собой. Только огонек, зажегшийся в холодных глазах короля, выдавал его истинные чувства. Время от времени он отдавал короткий приказ связному, подлетавшему к нему на взмыленном коне. Изредка Фридрих поглядывал на плачущее небо. На широких полях треуголки короля собиралась дождевая вода, заполнив их, она начала капать на плечи темно-синей форменной шинели, которая уже промокла насквозь. Вскоре стемнеет и наступит ночь – единственное, что может спасти французов.
Острые глаза Фридриха шарили по противоположному склону влево от него, где перестраивалась прусская конница. Его люди повсюду взяли верх. Только отдельные участки сопротивления задерживали полное поражение французских полков. Красной каменной стеной неколебимо стоял швейцарец Пуату. Далее вправо недисциплинированный сброд под командованием хлыщеватых офицеров, присланный Ришелье, сражался, как тысяча дьяволов, а прямо под Фридрихом упорное сопротивление полка де Майи сдерживало наступление гренадеров – элитных частей прусской армии. Необходимо сломить эти очаги сопротивления, только тогда будет достигнута победа по всему фронту.
