Читаем без скачивания Чужой среди своих. Чужой среди своих - Al1618

Просто, перед самым выходом, Сойка, проходя мимо, бросила: «Кувалда, несешь Волчонка». В ответ на что Федор, разобиженный в лучших ожиданиях, заявил: «Еще чего! Да я от вас не отстану!». За что мигом и огреб по самое не балуйся — не успели еще брови заместительши командира достигнуть верхней точки, как шею что-то кольнуло, и ласковый голос отрядной медички над ухом произнес: «Маленький мальчик забыл, что приказы не обсуждаются, а теперь закрываем глазки и крепко спим, это — тоже приказ…». После чего потерявшую чувствительность тушку запаковали в некое подобие парашютной подвески и прицепили на спину Кувалде.

Пришлось действительно отсыпаться впрок.

Наслаждаться забытьем, однако, долго не пришлось, уже на третьем привале, шипя сквозь зубы подслушанные у взрослых словосочетания не слишком понятного смысла, Федор растирал занемевшие ноги еще не слишком чувствительными руками.

— Командир, надо бы поговорить. — Фраза, сказанная не слишком громко, произвела эффект шоковой гранаты. Даже Федор бросил свое занятие и во все глаза уставился на происходящее буквально в пяти шагах от него.

— Так что скажешь? — В голосе тетеньки звенит непонятная настойчивость. Замерев перед сидящей на камне майором, она не обращает внимание ни на то, что ее собеседница закрыла лицо ладонями, будто стараясь спрятаться от происходящего, ни на то, что все в лагере замерли и смотрят только на нее, ни на неслышно возникшую за спиной фигуру. А рука у вдруг образовавшейся «тени», между прочим, расслаблено лежит на поясе рядом с рукоятью ножа.

Кожу на голове мальчика странно стянуло — это сбритые, за невозможностью расчесать колтун, вихры попытались встать дыбом. Возникло сильное желание забежать в кустики, но сдвинуться с места он не успел.

— Скажу, что ты, Клуша, дурой жила, дурой и сдохнешь. — Из под ладоней голос майора звучал глухо, но в следующий миг она их отняла, смахнув навернувшиеся на глаза слезы, и жестко продолжила: — Флягу дай!

Клуша вызывающе дернула головой, как норовистая лошадь, но с пояса флягу сняла.

— Подумаешь. Всего лишь сока тарника. Классно подстегивает и побочных эффектов никаких. — Командир болтанула емкость, на слух определяя остаток, и мальчик увидел, как побелели держащие флягу пальцы, но больше никак свое волнение она не проявила, с каменным лицом спрятав флягу в карман своего рюкзака.

— Вот и говорю, что дура… Поинтересоваться, из чего, к примеру, «одинадцатидневку» делают — религия не позволила? — голос звучал скорее расстроено, чем гневно. Командир отвела взгляд в сторону от разом растерявший весь свой запал Клуши — побледнев как мел, та плавно опустилась на соседний камень. Ноги ее явно не держали.

Сбоку подскочила медичка, бормоча что-то успокаивающее, Федор ждал чего-то вроде того, что проделали с ним — легкого касания и падающего тела, но она просто посветила в глаза: «Плюнь сюда, девочка, вот и молодец». Посмотрев на показания зажатого в руке приборчика, медичка просто отошла за спину пациентки, грустно покачала головой, сделав при этом непонятный знак второй рукой.

Клуша же, не отрываясь, смотрела на командира, и в этом взгляде была какая-то детская обида: «Как же так?» — потом вдруг сменившаяся спокойным вопросом: «Сколько?». В ответ майор дернула щекой, подняв один уголок рта: «Не парься — больше чем всем остальным».

— Ты извини, но я к тебе Раду приставлю, да и вообще… следи за собой. — Смотреть на своего бойца она по прежнему избегала.

В ответ Клуша только криво улыбнулась и тряхнув головой, показала, что пришла в себя.

— Ладно… Со мной допустим все понятно, — проглотив комок, хриплым голосом продолжала упорно гнуть свою линию, — но остальные? Оставьте пулемет, поставьте мины, а сами уходите. Зачем же…

— Уйти… А думаешь выйдет?

— Вот оно как… Вот суки…

— А головой подумать? — нахмурилась Майор. — Присягу напомнить? И ради чего ее давали? Вот как думаешь — какие шансы у местного ополчения против настоящих спецов? Прикинула, а теперь посчитай, сколько тех же спецов нужно, чтобы нас поймать. А сколько нас сейчас ловит, и так представляешь. Неприятно конечно себя разменной монетой чувствовать, неприятно, но если минуты на жизни меняются…

— А если…

— Хороший мальчик… — непонятно ответила майор, после чего под излучающими надежду взглядами обеих Федор почувствовал себя очень неуютно.

— Вот оно что… — задумчиво протянула Клуша и, искренне улыбнувшись, добавила, — действительно, дура.

— Вот что, боец, — не спеша поднялась, одергивая форму, майор, и вдруг порывисто обняла вскочившую Клушу, — кончай мне тут херню пороть. Думать — не твоя задача, а что и когда делать, тебе и так скажут.

— Ну и дуры! — заявила в ответ подчиненная и, повернувшись, ушла, явственно смахнув что-то с левого глаза.

Больше терпеть неопределенность собственного положения Федька не мог — как пружиной подброшенный, он подскочил к задумчиво перебирающей вещи в рюкзаке майору.

— Командир, надо бы поговорить! — пискнул он первое, что пришло в голову, пока решимость окончательно не покинула заходящееся в стуке сердце. В ответ ему просияла улыбка на пару десятков золотых зубов, и мягкая ладошка попробовала пригладить оставленный спереди чубчик.

— Конечно, боец. Отойдем.

Однако, когда они зашли за громадный, в пяток его ростов, останец, доброты во взгляде командира уже не осталось — только холодное внимание, от которого Федька нервно оглянулся посмотреть, не стоит ли кто у него за спиной. Никого там не было, впрочем — слишком много он о себе думает, ему то шею свернуть еще проще чем куренку.

— А что такое «одинадцатиденевка»? — от волнения и чехарды в голове наружу выплыл совсем не тот вопрос.

— Понимаешь, все дело в том, что человек — не лошадь. — Ответила майор, задумчиво глядя на противоположную стенку ущелья. Там, вопреки всем законам физики, ползла вверх крохотным паучком знакомая мальчишеская фигурка. — Загнать обычный человек себя не сможет. А всякие супермэны существуют только в плохих фильмах. Зато есть препараты, которые могут на время превратить человека в лошадь… Тогда можно бежать все одиннадцать дней подряд — не отвлекаясь на сон, отдых, боль или даже еду.

Фигурка на груди громадной скалы добралась до нависающего карниза, хитро изогнулась, перевернулась и полезла дальше ногами вверх — аж дух перехватило.

— Расплата за это понятная — несколько недель, если не месяцев, постельного режима и специальной физкультуры. Если в течении восьми дней принять антидот, вполне можно потом прийти в норму. Дальше — понадобится специальная аппаратура, которая за тебя будет есть, выводить отходы, дышать и гонять по венам кровь — как повезет. Она есть далеко не везде, да и с ней шансы далеко не стопроцентные. После одиннадцати дней никого вытащить не смогли.

— Но как же так…

— На войне всякое случается. Человек может быть смертельно ранен, отравлен, получить смертельную дозу облучения. Это — для него возможность не быть обузой себе и товарищам, а сохранять боеспособность. До самого конца. Одиннадцать с половиной дней.

Вот так вот просто. Про «пятнадцатиминутку» мальчик спрашивать уже не стал — и так понятно. Зато собрался с духом спросить о главном.

— А я значит обуза! И значит, вы меня бросите! Счас она, — палец ткнул в фигурку уже практически добравшуюся до самого верха, — сбросит вниз веревку и привет — пойдете дальше своей дорогой… — горло перехватило и оставалось только отвернуться, делая вид, что сделал это ради того, чтобы помахать в ответ добравшейся до верха Зайнаб. Оттолкнуть прижавшееся к спине тепло решимости уже не хватило, как и сбросить обвившие руки.

— Ты молодец, Волчонок — про «мешок» как догадался? — пришлось шмыгать носом и отказываться от похвалы.

— «Мешок» — это че?

— Понимаешь, собака на самом деле не по следу идет, а там, куда движение воздуха запах со следа относит. Запомни это на будущее. В таких местах, вроде этой скалы, движение воздуха образует как бы водоворот — «мешок» из которого ни один запах не вырвется, — ничуть не расстроившись из-за его неосведомленности, пояснила майор.

— А вообще, Волчонок, ты никакая не обуза, а боец, на которого остается только и надеяться. Ты понимаешь, погибнуть не страшно — выбирая такое дело, подобный исход естественно подразумеваешь. Страшно погибнуть, не оправдав доверие, такое тоже бывает. Жизнь — она штука сложная. В этот раз так вышло, что выполнить боевую задачу можешь только ты. Мы тебя, собственно, потому и на руках до сюда тащили — чтобы те, кто идет следом, о тебе ничего не знали. Значит и твое исчезновение не заметят. Но отказаться, конечно, можешь — ты присяги не давал и вообще…

Федор тяжело вздохнул — взрослые часто врут, пытаясь замаскировать свои решения чем-то значимым. Кажется, это называется «ложь во спасение», да и стоит смотреть правде в глаза — он действительно обуза, значит не стоит кочевряжиться, жизнь есть жизнь.