Когда отряд приблизился к долине, на дне которой стоял Эчмиадзин, Фемистий подъехал к Сиагрию и сказал:
– Теперь я и мои люди двинемся по светлому пути против материалистов. А вы езжайте по воле Фоса; дальше мы с вами ехать не можем.
– Отсюда я его легко довезу и сам, – ответил Сиагрий, кивнув. – Делай свое дело, Фемистий, и пусть благой бог присмотрит за тобой и твоими парнями.
Спев гимн с фанасиотскими словами, зелоты развернули лошадей и поехали обратно делать «святую» работу – жечь и убивать. Сиагрий и Фостий продолжили путь к крепости Эчмиадзина.
– Мы тебя сперва заштопаем, как полагается, и убедимся, что рука работает нормально, и лишь потом поедем сражаться снова, – пообещал Сиагрий, когда показалась серая каменная громада крепости. – Может, даже и хорошо, что я тоже побуду здесь, а то вдруг придется с чем-то разбираться, пока Ливания нет.
– Как скажешь. – Фостию сейчас хотелось только одного – слезть с коня и не забираться в седло ближайшие лет десять.
Когда они ехали по грязным улочкам к крепости, Эчмиадзин показался им странно просторным. Боль и усталость притупили ум Фостия, и он не сразу догадался о причине. Наконец до него дошло, что солдаты, переполнявшие город всю зиму, отправились прославлять владыку благого и премудрого, уничтожая все, что они считали порождением его злобного врага.
В воротах крепости стояли лишь двое часовых. Внутренний двор опустел, там больше не было солдат, стреляющих из луков, фехтующих или слушающих разглагольствования Ливания. Кажется, все главные приспешники ересиарха покинули город вместе с ним; по крайней мере, никто из них не вышел из башни выслушать доклад Сиагрия.
Фостий вскоре обнаружил, что и башня практически пуста. Шаги его и Сиагрия гулко раздавались в залах, где некогда было тесно от солдат. Но внутри все же осталась жизнь. Из палаты, где Ливаний давал аудиенции, словно Автократор, вышел солдат. Завидев Фостия, опирающегося на плечо Сиагрия, он спросил:
– Что с ним случилось?
– А ты как думаешь? – рявкнул Сиагрий. – Парень только что узнал, что его выбрали патриархом, и теперь даже ходить не может от радости.
– Фанасиот ахнул; Фостий старался не хихикать, наблюдая, как до типа постепенно доходит, что Сиагрий пошутил. Сиагрий указал на окровавленную повязку на плече юноши:
– Его ранили в драке с имперцами – а дрался он хорошо.
– Это понятно, только зачем ты его сюда привез? – поинтересовался солдат.
– Кажется, не так уж сильно он и ранен.
– Он такой грязный, что на вид не скажешь, но это сынок императора, пояснил Сиагрий. – И о нем нужно заботиться чуть побольше, чем об обычном солдате.
– Почему? – Подобно любому видессианину, фанасиот был готов из-за любого повода пуститься в теологический спор. – Мы все равны на светлом пути.
– Верно, да только у Фостия есть особая стоимость. И если мы правильно его используем, то он поможет очень многим людям встать на светлый путь.
Солдат принялся разжевывать сказанное, причем буквально – размышляя, он жевал нижнюю губу. Наконец он неохотно кивнул:
– Тут ты, пожалуй, прав.
Сиагрий повернул голову и прошептал Фостию в ухо:
– Знаешь, что самое забавное: я изрубил бы его в вороний корм, коли он сказал бы мне «нет». – Он вновь повернулся к солдату:
– На кухне остался кто живой? А то мы давно голодаем, да только не специально.
– Кто-то должен быть. – ответил солдат, хотя и нахмурился – ему не понравилась дерзость Сиагрия.
С тех пор как Фостия ранило, есть ему почти не хотелось. Зато теперь при мысли о еде желудок громко заурчал. Быть может, это означало, что ему стало лучше?
Доносящиеся с кухни запахи гороховой каши с луком и хлеба еще раз напомнили юноше, насколько он голоден. В столовой высокими стопками стояли миски – напоминание о едоках, которых здесь сейчас не было. За длинными столами сидела лишь горстка людей. Сердце Фостия встрепенулось – среди Них он увидел Оливрию.
Она обернулась посмотреть на вошедших. Фостий, должно быть, действительно оказался настолько грязен, как и говорил Сиагрий, потому что бандита она узнала первым. Затем ее взгляд переместился с лица Фостия на окровавленную повязку на плече и обратно. Фостий увидел, как глаза ее расширились.
– Что случилось? – тревожно воскликнула она, торопливо подходя к вошедшим.
– Меня ранили стрелой, – ответил Фостий. Стараясь говорить как можно более небрежно, он добавил:
– Наверное, жить буду.
Он не мог сказать больше ни слова, но мимикой постарался дать ей понять, чтобы она не выдала их. Если Сиагрий обнаружит – или хотя бы заподозрит, – что они любовники, то последствия окажутся гораздо фатальнее, чем пущенная в него стрела кавалериста.
Им повезло. Сиагрий, очевидно, ничего не подозревал и поэтому не насторожился, хотя Фостий и Оливрия наверняка хоть в мелочах, да выдали себя.
– Да, он сражался хорошо – даже лучше, чем я мог от него ожидать, госпожа, – пробасил он. – Он скакал навстречу имперцам, и один из них всадил в него стрелу. Я сам ее извлек и промыл рану. Заживает она, кажется, нормально.
Теперь уже Оливрия смотрела на Фостия с таким выражением, словно не знала, что с ним делать. Так оно, скорее всего, и было: ведь, уезжая, он не мечтал сражаться и уж тем более заработать похвалу Сиагрия. Но инстинкт самосохранения вынудил его поднять саблю против монаха с дубиной, а потом Сиагрий решил, что он помчался атаковать имперцев, а не сдаваться им. Мир иногда бывает весьма странным.
– Можно мне немного поесть, пока я не упал от слабости? – жалобно попросил он.
Сиагрий и Оливрия подхватили его под руки и едва не принесли к столу, усадили и поставили перед ним черный хлеб, твердый крошащийся сыр и вино, которое Фостий оценил как достойное лишь промывать солдатские раны. Тем не менее он сразу влил в себя солидную кружку и почувствовал, как оно бросилось ему в голову. Впиваясь зубами попеременно в хлеб и сыр, он рассказал Оливрии тщательно отредактированную версию того, как оказался на кончике стрелы.
– Понятно, – отозвалась девушка, когда он закончил. Фостий не был уверен, что она все поняла, но теперь он и сам не был уверен, какая из версий настоящая. Повернувшись к Сиагрию, она сказала, осторожно подбирая слова и таким тоном, словно Фостий не сидел рядом с ней:
– Когда его приказали взять с собой в набег, то я подумала, что это был план погубить его и тем самым принести горе его отцу.
– Так задумал ваш отец, госпожа, – согласился Сиагрий, также игнорируя Фостия, – но он сомневался, верит ли парень в светлый путь. Поскольку же вера его настоящая, то он стал для нас ценнее живой, чем мертвый. Так мне, по крайней мере, кажется.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
