Флот дымит. Вчера он ходил в море: в отвалах свинцовой воды, в жирном дыму и в сотнях сигнальных флажков. Сегодня у нас был банкет. Английские офицеры пили, помалкивая, виски, пили долго и крепко. Воротники душили их жилистые шеи. Они клекотали, как куры, и щурились на наших матросов. После ужина они пели крикливые песни. Должно быть, так пели еще во времена Вильгельма Завоевателя. Потом они метко плевали в световые люки.
Матросы молчали. Только боцман Кремье сказал мне тихо:
– Люди волнуются.
Он посмотрел на англичан, и лицо его потемнело. Я подошел к лейтенанту Ваньо и шепнул ему на ухо:
– Люди волнуются. Прекратите как-нибудь это.
– Ха! – сказал Ваньо, откидываясь на спинку кресла. – С каких это пор на крейсере завелись барышни? Что я могу им сказать! Британцы! – добавил он зло. – Вы понимаете, Британия, Ве-ли-ко-британия! Британский флот, владычица морей, разрази ее тысяча громов! Они хорошо умели прятаться во время войны в резерве, эти сухопарые гуси! Ничего не поделаешь. Скажите людям, что надо терпеть. Мы – их гости. Кроме того, они наши союзники.
Говорить с ним было бесполезно. Он был пьян.
После банкета матросы мыли швабрами палубу. Казалось, они хотели протереть ее насквозь. Они сопели от злости и молчали. Я не люблю, когда команда молчит. Это опасно. Простой человек молчит, когда запас ругательств исчерпан, зубы стиснуты и кулак готов раздробить челюсть каждого, кто менее взбешен, чем он.
Так они молчали в Бресте, когда прошел слух, что «Примоге» пойдет в Китай. Они молчали два дня, а на третий вылили свой суп в море, отказались спускать вельботы для гребного учения и стали собираться кучками около орудийных башен. К вечеру их удалось успокоить: командир Пелье выстроил команду и прочел телеграмму министра о том, что «Примоге» отправляется в Портсмут на праздник английского флота. Команда повеселела.
После банкета я слышал разговор у кубрика.
– Поджарые черти! – говорил бомбардир Гамар со своим смешным бретонским акцентом. – Они хотят слопать все. Они суют свой чванный нос во все чужие горшки, пока им его не расколотят.
Ночью мы ушли из Портсмута. Миноносец «Ламотт Пике», прикомандированный следить за нами, шел следом и отстал только под Брестом. В Ламанше стояла сухая ночь. Звезды поблескивали стекляшками моноклей. Только сырой ветер из Бискайи разогнал этот британский дурман.
К рассвету Брест проплыл на горизонте куполом голубого огня. Мы взяли на юг.
– Куда мы идем? – спросил я Ваньо.
– В неизвестном направлении. У командира есть запечатанный приказ. Я думаю, на Мадагаскар.
Звонили склянки. Туман широкими полосами качался над Бискайским заливом. Залив был тих и сер.
Средиземное море встало перед нами лиловой стеной. Светило прозрачное солнце. Ровно и упорно дул ветер из Африки. Мокрая палуба просыхала в одну минуту.
К полудню небо розовело от зноя. Дни влеклись бесконечно, оживляемые лишь пеной у бортов и грядами желтых гор на горизонте. Мы проходили Мальту.
«Мадагаскар» – это слово не сходило с языка матросов. Механик Жамм бывал на этом острове и рассказывал небылицы.
– Там леса, – говорил он, умывшись после вахты и сидя под тентом, – свешиваются прямо в море. Мы купались и держались за лианы, как за канаты для неопытных пловцов в Биаррице. Рыбы? Там есть рыба «сизирь». Она лиловая, а перья у нее черные, как китайский лак. Пссс… Ее ловят на распаренные какаовые зерна. Там такая жара, что потеют не только люди, но и военные корабли. Ого, это номер! Вам будет хорошая работа – вытирать каждый день крейсер с мачты до ватерлинии губкой, смоченной в уксусе. Золотая страна!
– Жамм говорит, – передавали в кубрике, – что лучшая пища на Мадагаскаре – рагу из попугаев с соей.
– Жамм говорит, что всем будут выдавать от лихорадки по бутылке абсента в день.
– Жамм говорит… Жамм говорит… Ваньо позвал Жамма и сказал ему:
– Проглоти язык! Это не детский сад, а военный корабль. Ты взбудоражил людей своим дурацким Мадагаскаром.
Жамм посопел и ответил:
– Ладно. Но с каких это пор на корабле нельзя поболтать о том и о сем?
Жамм вышел, хлопнув дверью каюты сильнее, чем следует. С тех пор он изредка делал страшные глаза и говорил шепотом:
– Пссс… На Мадагаскаре не жизнь для Ваньо. У таких собак там пухнет от злости печень. Она становится величиной с дыню. Против этой болезни не г никаких лекарств. Она называется «цек».
И матросы, подмигивая друг другу на командира Пелье и лейтенанта Ваньо, щелкали языками:
– Цек! Цек!
Около Порт-Саида крейсер застопорил машину. Было утро. Ветер не осязался кожей, а был виден простым невооруженным глазом. Он налетал теплыми волнами от берегов Греции и смывал с загорелых лиц последние остатки сна. Ветер пах мятой. Смех был слышен так отчетливо, будто мы стояли в тесной и жаркой гавани. Спустили на воду парус, и команда купалась.
Я бросился в воду, нырял в упругие подводные миры, пропитанные зеленым светом. Море мыло прозрачной влагой серую броню крейсера. Красноватый отблеск африканских песков подымался к зениту, как предвестник тяжелой жары.
Жамм фыркал, как кашалот, и кричал:
– Купайтесь, мальчики! Завтра вползаем в настоящее пекло.
Купанье кончилось. Я вышел на палубу и лег на баке. Крейсер, медленно работая винтами, втягивался в искрящуюся мглу.
Ко мне подошел Жамм.
– Жиро, – сказал он хрипя, – я подохну от духоты. Только что я слышал разговор командира с Ваньо. Нас гонят в Китай.
Я вскочил. Кровь ударила в глаза.
– Молчи! – сказал Жамм.
Он махнул рукой и пошел в машину.
Из Аравии тянуло зноем, как от постели больного тропической лихорадкой. В Суэце мы видели последнюю зелень – пыльную акацию около портовой конторы. Она дрожала маленькими листьями и, казалось, просила пить.
Африка развернула над нами пылающее и страшное небо. Мы шли в ловушку из лихорадки и черной смерти.
Первый закат в Красном море был полон песчаной мути. Легкие ссыхались. Вода со льдом плохо освежала сердце. Пальцы судорожно хватали потный стакан. Удушье ватным одеялом накрывало нас и гудело в ушах.
Доктор Равиньяк, высокий и желтый, как высохший тростник, встретил меня на палубе и спросил:
– Жиро, есть ли у вас уверенность, что в трюмах не чумеет какая-нибудь старая крыса?
– Конечно, нет. Он вздохнул.
– Мы проходим Массову – легендарный источник чумы. Здесь крысы с берега заплывают на корабли.
Было бы легче, если бы крейсер не так дымил. Запах серы смешивался с испарениями ночи, хотелось разорвать грудь и обдать ее ветром. Волны скреблись о борта, как десятки чумных крыс.
К утру заболел кочегар. К полудню слегло еще пять матросов. Кровь густела, как клейстер, и сердце плохо проталкивало ее в артерии.
Боцман Кремье пришел ко мне в каюту. Он долго отдувался, прежде чем начать говорить.
– Господин офицер, – сказал он, и усы у него задрожали. – Куда нас гонят через этот асфальтовый чертов котел? Люди измучены. Только что у штурвального Пома пошла горлом кровь. Почему командир не объявит, куда мы идем?
Он пристально взглянул на меня.
– Завтра, – я повернулся к нему спиной, перебирая на столе книги, – мы выйдем в океан. Там будет легче. Куда мы идем, я не знаю.
– А не в Китай?
– Не знаю.
– Ну, ладно.
Кремье ушел.
Утром мы стали на якорь в Джибути. Никто не может представить себе этот низкий песчаный берег, этот исполинский смертоносный пляж, добела раскаленный солнцем. Дома в Джибути похожи на пляжные кабинки. Их деревянные стены прогреты и светятся кровавыми жилами смолы.
– Хорошая увертюра к Китаю, – сказал мне Жамм, когда мы спустились на берег и шли к дощатому бару, где продавали воду. – Командир Ваньо и доктор очень боятся чумных крыс, – продолжал он. – Может быть, поэтому они ходят с револьверами в карманах. Как вы думаете, а? Может быть, поэтому они плохо спят и подслушивают, что говорят матросы? Вчера командир сказал доктору: «Еще два дня такой жары и тревоги, и я пущу себе пулю в лоб». Они что-то затевают, я это чувствую, хотя не имею никаких доказательств. Крысы, очевидно, хотят захватить корабль. Редкий случай в истории республики.
– Жамм, – ответил я, – это не так просто, как кажется. Из этой жары может родиться бунт, убийство или массовое помешательство. Нас гонят в Китай. Дольше скрывать невозможно.
Жамм не ответил. Когда мы пили воду в баре, он показал с террасы на юг и промычал:
– Вот там – свежий воздух. Там Абиссиния. Чудесное плато, леса и много воды. Там нет лихорадок. Я бы пошел туда пешком и с каждым километром дышал бы все глубже. Я бы не остановился, пока не увидел бы первую реку. Не правда ли, у вас тоже тоска по воде?
